— Так как же с едой? — Любовь Яковлевна не знала, что и думать.

— Велите принести бутерброд с сыром! — ворчливо, по-стариковски потребовал Тургенев, сбивая наметившийся настрой главы и чуть ли не ломая повествование в целом, — по счастью, в тот же момент внутри у классика громко щелкнуло, его глаза снова озорно заблестели, а пальцы извлекли новую регалию.

— Давайте все! — замахал он руками. — Кабачки, чирка, эти ваши… мандрагоры. И не трудитесь с чаем — мы запьем вот этим. — Иван Сергеевич поднял с пола большую бутыль с неизвестной Любови Яковлевне коричневой жидкостью.

— Что это?

— Американский лимонад. — Тургенев взболтнул бутыль, и внутри нее побежали быстрые пузырьки. — Новинка сезона. «Кола Брюньон»!

Немедленно был сервирован стол. Хозяйка и гость с аппетитом поели и запили еду чудесной новомодной колой.

— Куда же вы тогда исчезли? — С удовольствием вобрав дыму, знаменитый писатель вернулся к начатой теме.

— Мне нужно было встретиться с одним человеком… этого нельзя было отложить — требование композиции… некто Черказьянов, если помните…

— Как же! — Иван Сергеевич выделал из дыма фигурку тетерева. — Тот негодяй, что пробовал вас изнасиловать!.. Постойте, — спохватился он. — Вы встречались с покойником?

— Никакой он не покойник! — Молодая беллетристка вкратце пересказала содержание двух предыдущих глав.

— Так вы ждали его? — с горечью вскричал Иван Сергеевич. — Молодого, привлекательного, отличного танцора?

Любовь Яковлевна носом выпустила параллельные струйки дыма.

— …отличного танцора, которому, заметьте, более ничего не мешает. Существенная деталь, не правда ли?

Тургенев хлопнул по знаменитому лбу.

— Серпом по яйцам! — развеселился он. — Как я мог забыть!

Они допили коричневый лимонад и загасили окурки в пепельнице.

— Вы сказали, что Черказьянов обещался доставить сведения о муже. — Большими холеными ладонями Иван Сергеевич несколько разогнал дым. — На кой шут они вам сдались?

Стечкина пожала плечами.

— Роман близится к завершению. Пора расставить точки над «ё».

— А если этот тип не явится?

— Я знаю — он не придет. — Любовь Яковлевна качнула прекрасною головкой. — И потому немедленно отправляюсь в полицию. Я подала объявление… они обязаны… я буду требовать!

— Оставьте опасную затею! — Тургенев вплотную подсел к молодой женщине. — Здесь замешана политика, а это не наше с вами дело! Вы же писательница! Ну и придумайте про мужа сами… несколько строк в послесловии — здравствует или почил… А в следующей главе сама напрашивается любовная сцена… умудренный жизнью мужчина, живой классик… прекрасная дама… страстные лобзания… все такое…

— Подобная сцена была. — Любовь Яковлевна сняла руки гостя со своих колен. — И повторять ее вовсе не обязательно… Придумывать про Игоря Игоревича я тоже не стану — пусть все будет по-честному. — В прихожей она зашнуровала высокие кожаные ботинки. — Вы проводите меня?

Молодая писательница не стала подряжать извозчика — день выдался погожим, благосклонный Цельсий приятно нарумянивал щеки, солнечные лучи плашмя падали с выси и слепящими длинными полосами прокатывались по слежавшемуся белому насту.

Далеко упрятав зябнувший подбородок в складки повязанного на французский манер пухового цветастого шарфа, Иван Сергеевич тяжело ступал рядом и иногда, зайдя вперед, в сердцах колотил по водосточной трубе ногою или палкой.

Любовь Яковлевна знала, что ни один мужчина, будь он сам Толстой или Тургенев (разве что Михайловский?), не в состоянии понять непредсказуемого и переменчивого мира женщины. Перепрыгивая через прокатывающийся поперек дороги шумливый ледяной ручей и уворачиваясь от острых сосулек, Стечкина всякий раз физически ощущала обиду, клокотавшую внутри знаменитого ее провожающего.

По счастью, пока он не требовал объяснений. Да и что могла она объяснить? Любила ли она этого, принявшего в ней горячее участие немолодого тучного господина?.. Да, безусловно. Но так, как любит искренний автор своего удачно прописавшегося на страницах героя, как любят по весне мальчишки пускать кораблики в лужах или как все мы любим из коробки есть хрустящие свежие конфеты. Быть может, реформаторы так любят реформы, моряки — свежий ветер в парусах, а какое-нибудь шершавое насекомое — повалять ножки в изобильно просыпавшейся липучей и мягкой пыльце… Но женщина в ней НЕ ЛЮБИЛА мужчину в нем, и для Любови Яковлевны это был доказанный факт.

Спрямляя путь или делая изрядный крюк — сие обстоятельство признано было молодою беллетристкой несущественным, однако же употреблено по необходимости соблюсти ритм, — они вошли в Михайловский сад и замерли, плененные развернувшимся перед ними видом. Сверкающие снежные холмы и впрямь смотрелись на редкость красиво.

— Должно быть, всякий человек влюблен в природу! — не отрешившись от раздумий по поводу, вслух дополнила самое себя Любовь Яковлевна. — В ней и только в ней одной разыщем мы ответ на все животрепещущие вопросы!