— Ханс Кристиан отвезет тебя в полицию, он адвокат и поможет тебе сделать заявление. Потом он отправит тебя к маме Олега, и ты пока поживешь у нее.

Ирена покачала головой:

— Я позвоню Стейну, моему брату. Я могу пожить у него. И…

— Да?

— Мне обязательно заявлять об этом в полицию?

Харри посмотрел на нее. Она была такой молодой. Такой маленькой. Как птенчик. Нельзя было сказать, какая часть ее оказалась разрушена.

— С этим можно подождать до завтра, — сказал Харри.

Он увидел, как глаза ее наполнились слезами. И первой его мыслью при этом было: наконец-то. Он хотел обнять ее за плечи, но вовремя передумал. Рука чужого взрослого мужчины была, наверное, не тем, что ей сейчас требовалось. Но в следующий миг слезы уже исчезли.

— А есть… есть альтернатива?

— Например? — спросил Харри.

— Например, чтобы мне его больше никогда не видеть. — Ее взгляд не отпускал Харри. — Никогда, — прошептала Ирена тихо-тихо.

А потом ее ладонь легла на его руку.

— Пожалуйста.

Харри похлопал ее по ладони, высвободил свою руку и поднялся.

— Пошли, я провожу тебя на улицу.

Проследив, как отъехала машина, Харри вернулся в дом и спустился в подвал. Он не нашел веревки, но под лестницей обнаружил садовый шланг. Харри принес его в кладовку Нюбакка и бросил на пол перед ним. Посмотрел на балку. Высоко.

Харри достал баночку с «Зестрилом», найденную в кармане Нюбакка, и высыпал ее содержимое на ладонь. Шесть таблеток.

— У тебя сердечное заболевание? — спросил Харри.

Нюбакк кивнул.

— Сколько таблеток в день тебе надо принимать?

— Две.

Харри положил таблетки в руку Нюбакка, а пустую баночку спрятал в свой карман.

— Я вернусь через два дня. Не знаю, что для тебя значит посмертная память, но бесчестье твое было бы значительно страшнее, если бы твои родители были живы. Но ты наверняка слышал, как сокамерники обращаются с насильниками. Если тебя не будет, когда я вернусь, имя твое будет забыто и никогда больше не станет упоминаться. А если ты будешь здесь, я отведу тебя в полицию. Понял?

Харри вышел от Стига Нюбаккена, всю дорогу к входной двери сопровождаемый его криками. Криками человека, который остался наедине со своей виной, своими призраками, своим одиночеством, своими собственными решениями. Да, в этом было много знакомого. Харри с грохотом захлопнул за собой дверь.

На улице Ветландсвейен он поймал такси и попросил отвезти его на улицу Уртегата.

Горло болело и билось, как будто у него появился собственный пульс, оно стало живым существом, запертым воспаленным зверем, состоящим из бактерий, рвущихся наружу. Харри спросил у таксиста, нет ли у него в машине чего-нибудь обезболивающего, но тот только покачал головой.

Когда они повернули в сторону района Бьёрвика, Харри увидел, как в небе над Оперой взрываются фейерверки. Кто-то что-то празднует. Внезапно он подумал, что ему тоже есть что отпраздновать. Он справился. Нашел Ирену. И Олег на свободе. Он сделал то, ради чего приехал. Так почему же настроение у него не праздничное?

— Что за повод? — спросил Харри.

— О, премьера какой-то оперы, — ответил таксист. — Я сегодня отвозил туда нарядную публику.

— «Дон Жуан», — сказал Харри. — Я был приглашен.

— А почему не пошли? Постановка наверняка хорошая.

— Трагедии навевают на меня грусть.

Таксист удивленно посмотрел на Харри в зеркало заднего вида. Засмеялся. Повторил:

— Трагедии навевают на меня грусть?

Зазвонил телефон. Клаус Туркильсен.

— Я думал, мы договорились больше никогда не разговаривать, — сказал Харри.

— Я тоже так думал, — ответил Туркильсен. — Но я… я все-таки проверил.

— Теперь это уже не так важно, — произнес Харри. — Моя работа над этим делом завершена.

— Хорошо, но тогда для твоего сведения сообщаю, что прямо перед и после момента убийства Бельман — или, по крайней мере, его мобильный телефон — находился в Эстфолде, так что он никак не мог успеть приехать на место преступления и уехать оттуда.

— Хорошо, Клаус. Спасибо.

— Хорошо. Так значит, больше никогда?

— Больше никогда. Я скоро уезжаю.

Харри положил трубку. Откинулся на подголовник и прикрыл глаза.

Он должен радоваться.