– В таком случае я советую вам также немедленно поселиться в Гофман-хаусе.

– Я не думаю, что это настолько необходимо, тем более, как мне кажется, я уже виделся и говорил с этим господином.

– Где?

– Опишите мне сначала его наружность.

– Он высокого роста и строен, держится прямо, вид имеет довольно гордый, лицо приятное, цвет лица темный, волосы также темные с легкой проседью, пронзительный взгляд и светские манеры — в общем, производит впечатление очень внушительное.

– Мне кажется, я видел его, — повторил я и в нескольких словах рассказал, где и когда встретился с ним.

– Вот как, — сказал Грайс, — по-видимому, он интересуется вами так же, как и вы им. Жаль только, что вы уже с ним говорили, — весьма возможно, что он уже составил о вас неблагоприятное мнение, между тем чрезвычайно важно, чтобы он отнесся к вам без всякого подозрения.

Сыщик встал и прошелся по комнате.

– Мы должны действовать осторожно, — продолжал он, немного помолчав. — Отправляйтесь в библиотеку Гофман-хауса, покажитесь там таким, каковы вы на самом деле. Может быть, вам удастся завести с кем-нибудь интересный разговор… Остальное произойдет само собой.

– Ну, а если я ошибся и человек, про которого я вам рассказывал, не Клеверинг?

– Признаюсь, это меня крайне удивит, — заметил сыщик.

– Мистер Грайс, — продолжал я, чтобы показать, что наш разговор вовсе не отвлек меня от моих первоначальных планов, — я должен поговорить с вами еще об одной особе.

– Да неужели? — спросил он, повернувшись ко мне своей широкой спиной. — Кто бы это мог быть?

– Кто же, кроме… — я немного запнулся: имел ли я нравственное право упоминать о человеке, против которого не было решительно никаких улик? — Простите, — сказал я, — пожалуй, будет лучше, если я не стану называть его имя.

– Харвелл, — заметил он вскользь.

Лицо мое невольно вспыхнуло, — он понял, что отгадал.

– Я не вижу причины, почему бы нам не поговорить о нем, — продолжал Грайс. — Как вы думаете, говорил он правду на предварительном следствии или нет?

– Никто не доказал противного. Однако это странный человек.

– Но ведь и я странный человек, — спокойно заметил сыщик.

Чувствуя, что в данный момент перевес не на моей стороне, я взял шляпу и хотел уйти, но вспомнил про Джен и спросил, не слышно ли чего о ней. Грайс, казалось, колебался, быть ли откровенным со мной или нет, наконец не выдержал и воскликнул:

– Мне кажется, что в дело вмешался черт! Сколько мы ни искали ее, не обнаружили ни малейшего следа: она будто исчезла с лица земли. Я не удивлюсь, если услышу, что ее вытащили из реки или нашли еще где-нибудь мертвой.

– Ведь все зависит от показаний этой девушки, — заметил я.

– Что говорит по этому поводу мисс Элеонора?

– Она говорит, что Джен ей не поможет.

Грайс нисколько не удивился и лишь заметил:

– Ее надо найти во что бы то ни стало, даже если мне придется пустить в ход «Тонкое Чутье».

– Кто это?

– Это один из моих агентов, — мы прозвали его так за действительно необыкновенное чутье. Ах да, мистер Рэймонд, когда завещание будет вскрыто, приходите ко мне снова.

Завещание! А я совершенно забыл о нем.

Я присутствовал на похоронах мистера Левенворта, но мне не удалось побеседовать с кузинами ни до церемонии, ни после нее. Я смог переговорить только с мистером Харвеллом; этот разговор не дал ничего нового, зато навел на разные мысли. Дело в том, что сразу же после церемонии Харвелл подошел ко мне и спросил, читал ли я в газете заметку относительно Элеоноры Левенворт. Я ответил утвердительно и поинтересовался, каким образом могло случиться, что она попала в газету.

Его ответ поразил меня.

– Неспокойная совесть рано или поздно заставит виновного выдать себя, — заметил он спокойно.

Это замечание, сделанное человеком, который утверждал, что ничего не знает относительно личности убийцы, невольно заставляло задуматься. Я охотно продолжил бы наш разговор, но секретарь вообще не отличался словоохотливостью и поспешил откланяться. Я решил как можно скорее познакомиться с Генри Клеверингом — может быть, он окажется в состоянии сообщить некоторые подробности относительно обеих кузин.

Вечером того же дня я получил записку от своего патрона — мистера Виллея: он сообщал, что вернулся из поездки, но еще настолько плохо себя чувствует, что не в состоянии говорить о смерти мистера Левенворта. От мисс Элеоноры я тоже получил несколько строк: она сообщала свой адрес, но просила прийти к ней только в том случае, если у меня будут какие-либо важные известия, поскольку она слишком больна, чтобы принимать кого-либо. Это очень меня опечалило. Больна… одна, в чужом доме!

На другой день, следуя совету Грайса, я отправился в Гофман-хаус и устроился в библиотеке. Не успел я прочесть и нескольких строк, как в комнату вошел тот, кого я ожидал. Он, по-видимому, также сразу вспомнил нашу встречу на улице, как будто немного смутился, но быстро оправился, взял газету и углубился в чтение. Несмотря на это, я чувствовал на себе его пристальный, изучающий взгляд, который очень тяготил меня.