Поскольку с моей стороны было бы неумно рассматривать его таким же образом, я встал, подошел к своему старинному приятелю, сидевшему неподалеку, и завел с ним разговор, причем в скором времени представился случай порасспросить его об интересовавшем меня незнакомце.

Дик Фербидж вращался в обществе и знал положительно всех.

– Зовут его Клеверинг, — сообщил он, — живет в Лондоне. Я встречаю его повсюду, только не в частных домах. До сих пор он еще не принят в обществе — быть может, у него нет ни к кому рекомендательных писем.

– Он человек образованный?

– Без сомнения.

– Вы его знаете?

– Немного — мы обмениваемся изредка парой слов при встрече, вот и все.

Вскоре я простился с приятелем и вышел из зала. На улице меня невольно охватило сомнение: как мог этот господин, незнакомый почти ни с кем в городе, оказаться замешанным в дело, которое так сильно меня занимало? Впервые в жизни я усомнился в проницательности Грайса, поручившего Клеверинга моему особому попечению.

На другой день я повторил свой маневр, но с прежним результатом. Клеверинг заходил в библиотеку, но тотчас ушел, как только заметил меня, и я понял, что завязать с ним знакомство совсем не так легко, как можно было предположить. Чтобы вознаградить себя за эту неудачу, я отправился вечером навестить Мэри Левенворт.

Мисс Мэри встретила меня очень сердечно. Она представила меня пожилой даме, поселившейся в качестве компаньонки в ее доме, и воскликнула:

– Вы, наверно, пришли сообщить мне, что Джен наконец найдена?

– Нет, еще не найдена, — ответил я, огорченный тем, что не могу сообщить девушке ничего нового.

– Но сегодня здесь побывал мистер Грайс и объявил, что надеется отыскать ее в самом скором времени.

– Мистер Грайс был здесь?

– Да, он зашел рассказать, как продвигается расследование. К сожалению, очень медленно, — прибавила девушка грустно.

– Вы слишком рано впадаете в уныние, потерпите немного.

– О, я стараюсь взять себя в руки, но каждый день, каждый час в этой страшной неизвестности действует на меня удручающе. Я готова сделать все что угодно, обыскать каждый уголок… Я бы…

– Что бы вы сделали? — спросил я, когда она вдруг оборвала свою речь.

– Не знаю, — ответила она, переменившись в лице, — быть может, я бы ничего и не сделала.

И, прежде чем я успел что-то возразить, она спросила:

– Вы видели сегодня Элеонору?

Я ответил отрицательно. Мэри, по-видимому, не удовлетворилась моим ответом. Как только ее приятельница вышла из комнаты, она настойчиво поинтересовалась, что я думаю о состоянии здоровья Элеоноры.

– Я полагаю, ее здоровье пошатнулось, — сказал я.

– Мне очень больно, что мы с Элеонорой порознь, — прошептала она и, заметив мой недоверчивый взгляд, добавила: — Я конечно, сама настояла на том, что нам необходимо расстаться, но тем не менее очень страдаю от этой разлуки.

– Полагаю, меньше, чем ваша кузина, — вставил я.

– Вы так думаете? Наверно, потому, что она в материальном отношении находится в худшем положении, чем я? Но поверьте, если бы я могла уговорить Элеонору взять половину моего состояния, я была бы счастлива! Боюсь, однако, она никогда не согласится на это.

– При нынешних обстоятельствах это самое разумное, что она может сделать.

– Конечно, — согласилась Мэри, — тем не менее я была бы рада этому. Это состояние, свалившееся с неба, угнетает меня. Сегодня, когда огласили завещание, по которому я сделалась чуть ли не миллионершей, мне показалось, что на меня набросили тяжелый, забрызганный кровью траурный покров. А между тем я когда-то ждала этого дня с совершенно другим чувством. Конечно, это было нехорошо с моей стороны, но я действительно ждала этого часа, поскольку была очень избалована, и деньги для меня значили почти все. Двенадцать лет тому назад, когда дядя мой обнял меня и воскликнул: «Ты, мое дитя, будешь моей наследницей», — я сразу оказалась в совершенно особом положении в доме. Меня баловали, называли маленькой принцессой и дядиной любимицей; остается только удивляться тому, что я еще не сделалась закоренелой эгоисткой. А между тем я уже тогда понимала, что это со стороны дяди только каприз и что он несправедлив по отношению к Элеоноре, которая была нисколько не хуже, если не лучше меня.

Мэри остановилась на минуту, едва сдерживая рыдания, но в то же время украдкой взглянув на меня, затем продолжила своим тихим нежным голоском:

– Я знаю, что у меня много недостатков, но их можно отчасти объяснить и даже извинить, ведь юной наследнице прощалось все. Никто никогда не сдерживал меня ни в чем и не порицал моего поведения. И вот теперь все эти деньги, о которых я так мечтала, принадлежат мне, а между тем я готова была бы отдать их, если бы… впрочем, я не имею права обременять вас своими сердечными излияниями. Забудьте то, что я сказала, мистер Рэймонд, и помните только, что я очень несчастна, одинока и всеми покинута.

– Нет, я вовсе не хочу забывать сказанного вами. Из ваших слов я вижу, что состояние мистера Левенворта досталось особе, которая сумеет найти ему надлежащее применение.

– Однако переменим разговор, — прервала она мою тираду, и лицо ее сделалось необыкновенно серьезным. — Дело в том, что я должна с вами поговорить еще об одном деле, которое сильно меня беспокоит. Как вам, вероятно, известно, дядя незадолго до своей смерти начал писать книгу о Китае. Я знаю, что он мечтал издать ее как можно скорее, и потому я теперь только и думаю, как бы исполнить его желание. Но для этого я должна найти кого-нибудь, кто взял бы на себя все заботы по изданию этой книги. Я решила отказать мистеру Харвеллу, поскольку поручить эту работу ему никак нельзя. Никто, кроме вас, не был бы способен выполнить эту нелегкую задачу. Если с моей стороны это не будет слишком большой нескромностью, я бы попросила вас просмотреть рукопись и сказать, что мне с ней делать дальше.