Он был зол и в то же время — испытывал острую жалость к самому себе. И — странное ощущение стыда. Конечно, так, как он вчера орал на мать — орать было стыдно и неправильно. Он должен был сдержаться.

Но — она натворила столько глупостей за один день, сколько он за всю жизнь не натворил! Если ты не знаешь настоящей ЦЕНЫ ИЗДЕЛИЯ, то — какого черта продавать это изделие?

Да еще — в тот момент, когда он нашел более выгодного покупателя...

Он снова разозлился — и даже не заметил, как поднялся на нужный ему этаж. Дима постарался привести себя в порядок — он предпочитал приходить к таким людям в маске. Втайне он побаивался их. Да что там — побаивался... Он их боялся. Ему иногда казалось, что он имеет дело с самыми настоящими бандитами-головорезами. И не важно, что с виду они утонченны и интеллигентны. На самом деле — Дима был в этом уверен, — они черные изнутри. Иногда ему начинало казаться, что и он чернеет изнутри, в душе у него каждый раз после общения с ними что-то сгорает.

Как бумага, про которую ему рассказывала Лика.

Душа становится — обгорелой бумагой, ломкой такой, и — мертвеет.

Может быть, он потому так и разозлился на Лику. Как будто она это почувствовала. Запах его тлеющей души...

Наконец перестали дрожать руки. Дима смог улыбнуться с той нахальной беспечностью, с какой улыбался каждый раз, когда входил в эту квартиру.

Он нажал кнопку звонка.

Дверь ему открыли не сразу — некоторое время за дверью было тихо, потом кто-то крикнул: «Сейчас, минуточку!» Наконец он услышал приближающиеся шаги. Дверь приоткрылась, он увидел лицо хозяина — осторожный взгляд, как будто хозяин кого-то смертельно боялся, потом — облегчение и следом — непременная, обязательная надменность.

— А, это ты, — протянул хозяин. — Проходи... Принес?

— Да, — кивнул Дима.

Он отдал сверток.

— Проходи, — сказал хозяин. — Сейчас. Придется немного подождать...

Он был еще в халате — вид имел заспанный, Диме показалось, что он его разбудил. «Как неловко».

Дмитрий сел в предложенное ему кресло.

Хозяин исчез в другой комнате — вместе со свертком. Чтобы не скучать, Дима взял в руки книгу, которая лежала на столике. Хозяин читал Достоевского. «Бесы», — прочитал Дима и усмехнулся. Как странно... Впрочем, он странный и противоречивый человек.

Как сказал в свое время Сашка: «Раздираемый изнутри стальными когтями собственной алчности и безумия». Перевернул книгу — прочитал:

«Долой нож, спрячь, спрячь сейчас!» — приказал с нетерпеливым жестом Николай Всеволодович, и нож исчез так же мгновенно, как появился.

Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею дорогой; но упрямый негодяй все-таки не отстал от него, правда теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли таким образом мост и вышли на берег, на этот раз повернув налево, тоже в длинный и глухой переулок, но которым короче было пройти в центр города, чем давешним путем по Богоявленской улице».

Почему-то Диме стало зябко, он оглянулся на закрытую дверь в ту комнату, где скрылся хозяин дома.

Но там было тихо, и он продолжил читать:

«Правда, говорят, ты церковь где-то здесь в уезде на днях обокрал?» — спросил вдруг Николай Всеволодович».

Диме снова стало страшно. Он вспомнил почему-то Лику с ее рассказом, и сейчас ему показалось, что все — не случайно.

И книга эта — не случайно открыта именно вот на этой странице.

Было бы разумнее просто закрыть ее и положить на место — но он не мог остановиться. Он — читал дальше.

«— Я, то есть собственно, помолиться спервоначалу зашел-с, — степенно и учтиво, как будто ничего и не произошло, отвечал бродяга; даже не то что степенно, а почти с достоинством. Давешней «дружеской» фамильярности не было и в помине. Видно было человека делового и серьезного, правда напрасно обиженного, но умеющего забывать и обиды. — Да как завел меня туда Господь, — продолжал он, — эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так как в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте Богу, сударь, себе в убыток, наказал Господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: симилеровый, говорят.

— Сторожа зарезал?

— То есть мы вместе и прибирали-с с тем сторожем, да уж потом, под утро, у речки, у нас взаимный спор вышел, кому мешок нести. Согрешил, облегчил его маненечко.

— Режь еще, обокради еще.

— То же самое и Петр Степаныч, как есть в одно слово с вами, советуют-с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердый насчет вспомоществования человек-с. Окромя того, что уже в Творца Небесного, нас из персти земной создавшего, ни на грош не веруют-с, а говорят, что все одна природа устроила, даже до последнего будто бы зверя, они и не понимают, сверх того, что по нашей судьбе нам, чтобы без благодетельного вспомоществования, совершенно никак нельзя-с. Станешь ему толковать, смотрит как баран на воду, дивишься на него только. Вон, поверите ли-с, у капитана Лебядкина-с, где сейчас изволили посещать-с, когда еще они до вас проживали у Филиппова-с, так иной раз дверь всю ночь настежь не запертая стоит-с, сам спит пьян мертвецки, а деньги у него изо всех карманов на пол сыплются. Своими глазами наблюдать приходилось, потому по нашему обороту, чтобы без вспомоществования, этого никак нельзя-с...

— Как своими глазами? Заходил, что ли, ночью?

— Может, и заходил, только это никому не известно.

— Что ж не зарезал?

— Прикинув на счетах, остепенил себя-с. Потому, раз узнамши доподлинно, что сотни полторы рублев всегда могу вынуть, как же мне пускаться на то, когда и все полторы тысячи могу вынуть, если только пообождав? Потому капитан Лебядкин (своими ушами слышал-с) всегда на вас оченно надеялись в пьяном виде-с, и нет здесь такого трактирного заведения, даже последнего кабака, где бы они не объявляли о том в сем самом виде-с. Так что, слышамши про то из многих уст, я тоже на ваше сиятельство всю мою надежду стал возлагать. Я, сударь, вам как отцу али родному брату, потому Петр Степаныч никогда того от меня не узнают и даже ни единая душа. Так три-то рублика, ваше сиятельство, соблаговолите аль нет-с? Развязали бы вы меня, сударь, чтоб я то есть знал правду истинную, потому нам, чтобы без вспомоществования, никак нельзя-с».