Шрифт:
Габриэла Мистраль[20]
— А я тебе, игемон, — сказал Иешуа участливо, — посоветовал бы поменьше употреблять слово «черт».
— Не буду, — сказал Пилат, — черт возьми, не буду...
Михаил Булгаков. Из черновиков «Копыто
инженера»
И голос у него был странным. Она слушала, что он ей говорит, и не могла понять, почему вместо радости, что он ей позвонил, что он зовет ее с собой, — ее сейчас переполняет странное чувство боли и близких слез.
Или — так выглядит счастье? Мы просто не знаем, как оно выглядит, решила она.
А Саша все говорил, говорил — она молчала, просто слушала его, она находилась в полусне.
— Понимаешь, я подумал, что нам нужно поехать туда. Лика, я не знаю, как тебе это объяснить, ты вправе считать меня полным идиотом... Но — мне кажется, что, если мы это сделаем, что-то изменится. Мы выполним то, что должны выполнить.
Она не ответила, она продолжала молчать, думая, что — она согласна ехать с ним куда угодно, и в то же время ей было страшно.
— Лика, ты меня слышишь? Если ты не согласна, я пойму тебя!
— Нет, я согласна, мы же хотели туда, помнишь?
— Но — мы собирались весной, а сейчас не то время...
— Нет, время всегда то, — проговорила она и даже улыбнулась, продолжая удивленно всматриваться в собственную душу — что с ней? Почему так больно? Почему так хочется плакать?
— Давай завтра обговорим все, я завтра забегу к тебе на работу...
— Да, — ответила она. — Я буду ждать тебя.
Она повесила трубку.
Включила свет на кухне. Сейчас ей казалось, что все странным образом изменилось, или — изменилась она? Как там у Навроцкой: «Скажите мне, эта сладкая боль — счастьем зовется?»
Она взяла со стола томик ее стихов и прочитала там: «Тот, кто до тебя оставил под камнем молитву, кто бы он ни был, оставил не одну молитву, а две», улыбнулась — две молитвы, оставленные там, под камнем, в развалинах монастыря. Две молитвы — которые надо прочесть. И надо именно им. Потому что — мира два. И люди, которые живут в этих разных мирах, никак не найдут этих молитв и не хотят понять, что по сути мир один, и он должен быть один, таким его создал Бог, только люди сами разделяют его, разрывают на части, делая больно и друг другу, и — миру...
И самим себе.
За окном шел снег, медленно, большими хлопьями — прекрасный, молчаливый, загадочный, и Лике становилось легче, когда она смотрела на него, ей в голову пришли строчки стихотворения Е. Навроцкой о снеге: «Кто знает, не принес ли он посланья, что пишет людям Бог?» — и улыбнулась, потому что и в самом деле — боль прошла, уступила место ожиданию радости и удивительной легкости.
Сейчас ей хотелось, чтобы поскорее прошла ночь, наступило утро, день, час, миг — когда она обернется и увидит Сашу.
И хотя ей было еще немного страшно, что теперь так много зависит от этого человека, которого она еще недавно не знала, она уже успокоилась.
«Мы поедем туда. Он настолько мне доверяет, что берет меня с собой. Это место для него свято. А он берет меня с собой».
Она долго не могла заснуть, думая о завтрашнем дне. Думала, что очень странно — тревога не отступает, и у Саши голос был наполнен тревогой, а — вот оно, счастье, и радость, и ничего она с этим не может сделать.
«Мы должны поехать, — снова слышала она Сашин голос. — Во-первых, мы сможем все увидеть сами. А во-вторых — мне кажется, если мы сделаем то, что должны сделать, что-то в мире изменится. Пусть немного — но изменится».
Лика хотела сказать, что она не очень в это верит, и — если изменится, то только в их мире, в них самих, но — ей очень хотелось согласиться сейчас с самой безумной и наивной надеждой, если — это была Сашина надежда...
Ее сон был зыбким и странным, она даже не понимала — происходит это с ней все во сне или наяву и — спит ли она вообще.
Она бродила по огромной комнате, пустой, с какими-то старинными гобеленами на стенах, в этой комнате было так много окон, и все они были разного размера — какие-то окна были огромными, а некоторые — совсем крошечными, на некоторых окнах были решетки, а другие — были широко распахнуты.
Она кого-то искала, только не знала, кого она ищет и — зачем. Она заглядывала в эти окна и — видела там разные пейзажи, в одном окне она увидела море перед штормом, насупившееся грозное небо, почти дотрагивающееся до земли, а в другом — наоборот, сияло солнце и воздух был наполнен ароматом весенней листвы.
А потом в комнате ее появились люди — странные, отстраненные, у некоторых лица были как на иконах, и Лика угадывала, что все эти люди, которые в безмолвном отчаянии точно так же, как Лика, пытаются отыскать кого-то, пережили нечто страшное, трагическое в своей жизни, и их отчаяние и боль передаются Лике.