Я беспомощно посмотрела на него и, когда уже было собиралась сказать ему, что совершенно не понимаю, о чем, черт возьми, он говорит, почувствовала руку Проповедника у себя на спине. Я приняла это как призыв хранить молчание.

— О, Жиль, — произнесла маленькая женщина, всё с тем же французским акцентом, — по-английски, любимый, — и посмотрела на меня.

— Ah, oui—pardon (Ах, да - пардон), — мужчина – очевидно Жиль – обратился ко мне, перейдя на английский: — Прошу меня простить, юная леди, от этой старой привычки, боюсь, сложно отказаться, - он сдержано кивнул в мою сторону. — Добро пожаловать в дом Дюпре, — пронзительные небесно-голубые глаза встретились с моими и задержались на мне. — Мы ждали тебя.

Я хотела уже сказать: «Это прекрасно, ей-богу, но чем вы можете помочь моему брату? И что насчет вон того парня, который преследовал меня?»Крепкая рука Проповедника на моей спине удержала меня от вопроса. Впрочем, глаза мои так и кричали: «Что происходит? Почему вы ждали меня?»

В тот же момент Проповедник заговорил с Жилем Дюпре на чистом французском языке. Ошеломленная, я ждала, выхватив одно-единственной слово из быстрой речи: Сет. Молчать становилось все сложнее и сложнее, мне уже было невыносимо от всех этих молчаливых пристальных и испытующих взглядов. Но в тот момент, когда я уже начала терять самообладание, Жиль снова повернулся ко мне. Он взял меня за руки, и я застыла. Проповедник стоял неподвижно рядом со мной, но я оставалось спокойной. Ну, спокойной для меня, так или иначе. По крайней мере, я не оттолкнула старика.

Жиль взглянул на наши сцепленные руки, а я наблюдала за тем, как его глаза скользят по хвосту татуированного дракона вверх по моей руке, пока мы не повстречались взглядами. И, когда он заговорил, меня снова охватило ощущение полного очарования.

— Райли По. Расписная, — почти с восхищением произнес он. — Ты очень любима своими темными братьями, как и твой брат. Вы... семья. — Он отпустил мои руки и величественно поклонился. — Я понимаю, что такое семья, ma chиre (моя дорогая), — протяжным, элегантным жестом он указал на других. — Это моя семья, мисс По. Вот моя возлюбленная, Элиза, моя прекрасная дочь, Жозефина, и мои мальчики, — он протянул свою руку еще дальше, — Серафим, Жан-Люк, а вон там, в углу, задумчивый, мой старший, Элигий.

Я молча окинула взглядом семью Дюпре. Элиза, маленькая, с превосходно убранными темными волосами, хвостиком откинутым назад, была как минимум на пятнадцать лет младше своего мужа. Она тепло мне улыбнулась и отвесила короткий изящный поклон. Их дочь, Жозефина, стояла подле кресла матери, с любопытством наблюдая за мной, и смотрела так, будто хотела сказать что-то так же сильно, как и я. Её светло-каштановые волосы свисали естественными локонами почти до самой талии и посередине разбегались по телу, длинная челка была заколота шпильками сзади, как у хиппи, а широкие небесно-голубые глаза, как у родителей, нарочито уставились на меня. Зауженные темные джинсы, ярко-розовые высокие сапожки и черная футболка с пацификой на груди - она была похожа на обыкновенного подростка. Она окинула взглядом мои ноги, потом встретилась со мной глазами.

— Мне нравятся твои ботинки. И меня зовут Джози, — едко ухмыльнулась она.

Проповедник снова сильно надавил мне на спину, молча говоря, чтобы я не разговаривала. Я посмотрела на Джози, не произнеся ни слова, и ее ротик скривился в улыбке — так, как если бы она читала мои мысли. Серафим и Жан-Люк изучали меня, так же, не проронив ни единого слова, и были настолько похожи, что можно было подумать, что они близнецы. Оба атлетичного телосложения и с темно-русыми волосами, у Серафима коротко стриженные, а у Жан-Люка длинные и беспорядочные. Они молча взирали на меня, но выражения их лиц выдавали серьезный интерес и что-то ещё, что в тот момент я не могла описать словами. Затем Жан-Люк изобразил мне пальцами знак мира и усмехнулся. Единственное, что было ясно, это то, что не важно, сколько глаз в комнате рассматривало меня в ту минуту. Элигий был тем, кто волновал меня больше остальных. И это раздражало сильнее всего.

Я лишь на мгновение бросила на него свой взгляд. Элигий Дюпре. Конечно, мне были знакомы эти милые подглядывания, и резкие просматривания, и я начинала злиться по-настоящему, и на него из-за всей этой ситуации в целом. Какого черта здесь происходит? Почему Элигий шел за мной, что случилось с трупом, и - черт!
– я в полном смятении. Зачем Проповедник привел меня сюда? Как эти люди могут помочь Сету? И почему мне нельзя ничего говорить? Я посмотрела на Проповедника, как и я, не проронившего до сего момента ни единого слова, но я узнала этот взгляд. Он означал: «Делай, что я говорил, девочка». Наконец, я обратила свой взор к Жилю, который мягко улыбался. Ничего не оставалось, как ждать.

— Теперь, когда ты познакомились с ma famille, chиre (моей семьей, дорогая), прошу любить нас и жаловать. Так же, как мы любим и жалуем тебя. Мы все станем очень... близки, — он дотронулся до моего подбородка своим изящным пальцем, и я с трудом удержалась, чтобы не отмахнуться от него.

Он улыбнулся:

— Ах, oui (да), твой Проповедник сказал нам, что ты не любишь, когда к тебе прикасаются другие, — он фыркнул и снова провел пальцем по моему подбородку. — Могу тебя заверить, это не то, о чем ты могла подумать.

Остальные Дюпре тоже засмеялись — все, кроме Элигия, и, несмотря на данное себе ранее обещание, я не смогла удержаться. Прищурив глаза, я выпалила:

— Вы понятия не имеете, о чем я думаю.

Проповедник возле меня зашикал, чтобы я замолчала, и промямлил какое-то африканское слово, значение которого я не знала, но имела определенное представление, что бы оно могло значить. Я с любопытством посмотрела на него.

— Что? — спросила я еле слышно, хотя прекрасно понимала, что.

— Пойдем, моя свирепая расписная, — сказал Жиль.