– Доставка на дом – бесплатная, – добавил Сергей. Внизу показались огни.

– Эй, сержант, это что за воинская часть? – поинтересовался Тютюнин.

– Это столица директоратора Марка Чибиса, этса. Называется – Чаки.

– Мне нравится, – сказал Окуркин. – Пора нам уже куда-то прийти, а то спать хочется.

– Скоро, этса. Скоро, – заверил старшина.

По мере того как вся процессия спускалась в долину, ветер стихал и становился не таким холодным. Вскоре повеяло домашними запахами и дымом очагов.

Сопровождавшие бобунов фонарщики и носильщики заграждения пошли бодрее, а Сергей и Леха, напротив, буквально засыпали на ходу.

– Эх, опоили нас, – пожаловался Окуркин, когда их с Тютюниным заводили в какое-то большое помещение. Немного осмелевшие аборигены поддерживали едва двигавших ногами гостей под руки, а затем, по команде старшины Вуби, со всеми предосторожностями уложили их на мягкие ковры.

Подданные Марка Чибиса поставили возле уснувших бобунов большие кувшины с водой и на цыпочках покинули комнату, тихо притворив за собой дверь. Запирать ее не стали, поскольку грозные гости могли обидеться и разрушить весь дворец директоратора.

Оставив у дверей четверых самых молодых солдат на случай, если бобунам все же потребуется кого-то съесть, старшина Вуби отправился делать доклад.

Почти все придворные находились в зале для торжеств и, изнемогая от любопытства, ожидали известий о бобунах войны.

Когда старшина Вуби наконец появился, в зале воцарилась абсолютная тишина. Все присутствовавшие затаили дыхание, а сам директоратор Марк Чибис оборвал беседу с маршалом Дудукой и, подобрав губы, ровнее сел на троне.

– Бобуны войны в ваших владениях, директоратор, этса! – громко произнес Вуби и поклонился.

– Ха! Этса и ха! – вскинув лягушачьи лапки в знак ликования, воскликнул Марк. – Сколько солдат они съели?

– Нисколько, этса.

– А сколько они съели фонарщиков?

– Тоже, этса, нисколько, директоратор. Только выпили пру, этса. И очень радовались.

– Ну… этса… – Марк Чибис почесал носом за ухом и облизал синие губы. – Прошлый раз бобуны съели пятнадцать фонарщиков прямо с фонарями. Может, этса, нам прислали больных бобунов?

– Да! Да! – разом загудели придворные и замахали ушами. – Может, нам, этса, подсунули негодных бобунов?

– Не думаю, этса, директоратор, что они больные, – заметил старшина. – Когда мы к ним, этса, подошли, они как раз собирались съесть стадо быковцов.

– А-а, этса. Это другое дело, – сказал директоратор.

– А-а, – тут же откликнулись придворные, зашлепав губами. – Это другое дело! Дело-то другое!

– Как они выглядят, старшина Вуби? Очень противные, этса?

– О, это самые противные бобуны войны, этса, из всех, что мне приходилось видеть, мой директоратор.

– Ну каковы они, Вуби? Каковы, этса? – Директоратор заерзал на троне, затем почесал голову восьмипалой лапой.

– Каковы они? Каковы? – загомонило придворное общество. Кавалеры перестали умащивать свои уши душистым маслом, а дамы всасывать из стаканчиков изысканных личинок треножников.

– У них, этса, белая кожа… – с содроганием вспомнил старшина.

– О, мне уже плохо! – сморщился директоратор.

– И вся кожа ровная, этса, – без складок!

– Ай-яй-яй! – всколыхнулись придворные. Некоторые из них уже махали друг на друга платочками.

– Их уши… вот такусенькие. – Вуби свел вместе два крючковатых ногтя, показывая, какие крохотные уши у бобунов.

– Прошу вас, этса, хватит, старшина, – замахал рукой директоратор. – Это просто невозможно слушать.

– Означает ли это, мой директоратор, что вы, этса, не удостоите бобунов войны своей аудиенцией?

– Да конечно же удостою. У меня, этса, нет выбора.

Директоратор состроил страдальческую физиономию, собрав на лице все складки с головы и спины.

– О, этса, как он страдает!

– Он совсем себя не щадит! – запричитали придворные, а Марк Чибис, почувствовав себя героическим монархом, произнес:

– Сегодня, как только вам удастся привести их, старшина, я, этса, готов встретиться с бобунами войны!

Сказав это, директоратор начал сморкаться в шитый золотом платок, а его придворные разразились аплодисментами.

Сергей пробудился от знакомого ощущения, когда сознание отказывается принимать реальность, тщетно лелея надежду, что все происходящее лишь короткий болевой шок.