Мама миа!

Несмотря на вполне представительные размеры и стати «Сома», ощущение было таким, будто толпа космических викингов ахнула в мягкое подбрюшье нашего судна массивным тараном.

Это произошло на нижней палубе «Сома» — но удар был столь силен, что мне пришлось призвать на выручку всё свое самообладание, чтобы не помчаться туда тотчас же, очертя голову. (Полундра! Бороться за живучесть!)

Бирман, экономивший дейнекс всё время нашего полета, теперь наконец включил силовой эмулятор, и на борту «Сома» воцарились приятные ноль пять «же».

Тайна заметно нервничала: закусив пухлую губку, она кошкой вцепилась в подлокотники кресла.

Федор же невесть когда уже успел добраться до лифта и теперь внимательно следил за ползущим индикатором этажа, точнее палубы.

Я, двигаясь по возможности спокойным шагом, присоединился к нему.

Спустя полминуты Бирман по внутрикорабельной трансляции позволил нам проследовать вниз.

Пока мы ехали, Бирман расконсервировал туннель для перехода в док-камеру.

Автоматика скрупулезно проверила герметичность закрывшихся ворот, а также надежность крепления свежепойманного ракетоплана на магнитных и вакуум-замках стапелей.

Клапаны баланса давления на переходных люках туннеля — для «абордажной команды», как мы сами назвали свою троицу — ждали только команды Бирмана.

Минералов, работая по телеметрии, тем временем уточнял новые коэффициенты для бортовых устройств ориентации и стабилизации, поскольку парсер «Сома» определял состоявшееся изменение балансировки всего судна как существенное, а табличными данными для пойманного ракетоплана не располагал по причине его невероятной архаичности.

Увиденное нами сквозь массивные бронестекла смотровых окошек на нижней палубе впечатляло, если не сказать больше — вызывало оторопь.

То, что обшивка ракетоплана, некогда покрытая специальным светоотражающим напылением, глянцевая, блестящая, бесповоротно потускнела, было видно еще на мониторах слежения.

Но в док-камере ракетоплан выглядел вообще как нечто… неземное.

По его тусклой поверхности змеились разводья трудноуловимых оттенков серого и фиолетового. Стекла пилотской кабины и иллюминаторов пассажирского отсека помутнели почти по всей площади, лишь кое-где виднелись небольшие островки первозданной прозрачности. Все надписи, включая главную — название ракетоплана — полностью исчезли.

— Вот что делают космическая пыль и корпускулярная бомбардировка, — сказал Смагин.

Из ракетоплана как-то неловко, вбок торчал выдвижной тубус стыковочного узла. Более всего он напоминал бронированную гармошку, из «мехов» которой отходили два эластичных на вид раструба диаметром метра полтора каждый.

Бирман выдал по ВКТ главную практическую информацию:

— Внимание! Детекторы не показали сколько-нибудь заметных радиационных загрязнений обшивки. Также не обнаружены токсичные вещества и микроорганизмы. В то же время, оба моих назначенных ранее рандеву отложены. Это означает, что я могу произвести возвращение в район Беллоны по энергетически оптимальной траектории, то есть без перерасхода топлива. А следовательно, у меня не будет необходимости выбрасывать ракетоплан за борт «Сома» в ближайшие сутки.

Всё вместе это значило: теперь мы гарантированно не окажемся одни в пустом ракетоплане. Что, конечно, меня несказанно радовало. Да и не одного меня.

Перспектива провести долгие часы, досконально исследуя содержимое посланца из прошлого, но пребывая все-таки на борту «Сома», казалась мне неизмеримо привлекательней, нежели чувствовать себя микробом на песчинке, о которой в большом мире хорошо если знают три человека.

Ко всему прочему это означало, что мы будем исследовать ракетоплан при искусственной тяжести, создаваемой дейнекс-камерой «Сома», а не в условиях невесомости. И это тоже было чудо как хорошо!

Впереди нас ожидали очередной инструктаж, Бирман, защитные скафандры «Астрон», а самое главное — сводка состояния отсеков ракетоплана по девяноста шести параметрам. Над ней уже работали трудолюбивые зонды-тестеры, внедрявшиеся один за другим во чрево катера.

На мой вопрос, как это выглядит со стороны, дабы в будущем посвятить читателей «Русского аргумента» хотя бы в пару тонкостей процесса, Минералов пробурчал что-то невнятное, исключительно себе под нос.

Бирман сначала пожал плечами, мол, это же элементарно. Однако сжалился и пояснил с присущей ему откровенностью, граничащей с цинизмом.

— Вы ведь, если не ошибаюсь, уроженец Земли? Утопленника в какой-нибудь крупной реке не доводилось видеть?

Я кивнул. Есть такой опыт, даже дважды. Журналисты с чем только не сталкиваются за свою жизнь, а репортерство — лучшая профессиональная закалка и хорошее лекарство от брезгливости.

— Ну вот, коли там водится такая рыба, под названием стерлядь, — произнес он менторским тоном, — то она весьма охоча до гниющего мясца. И собирается стерлядей на утопленничка видимо-невидимо. Так что иной раз, когда забагришь недельного бедолагу на берег, глядь, а из него повсюду одни хвосты торчат стерляжьи. И извиваются, шельмы…