Мы с Тайной даже переглянулись украдкой и укоризненно покачали головами: прежде за Смагиным такого азарта не наблюдалось. А что если он — тайный игроман или даже бывший спортсмен?

— Интересно было бы с ними вместе сыграть, — вздохнула Тайна. — Но сколько уже веков человечество мечтает о машине времени, а до сих пор так ничего и не изобрели…

— Ладно, хватит о спорте, — подытожил Федор. — У нас схема простывает, разве не видите?

— В принципе, к этому участку схемы остается добавить немногое, — пожал я плечами.

— Но это как раз и есть самое главное, что произошло с нашими кораблями с момента старта, — настаивал Федор.

— Ой, тогда можно я? — Затрясла поднятой рукой как заправская ученица-отличница наша очаровательная капитанша.

— Конечно! — Громогласно рявкнули мы с Федором.

— Ну так, — мечтательно задрала подбородок Тайна. — Летят они, значит, летят… И вот в один прекрасный корабельный полдень…

— Строго по московскому времени! — Всё же вставил я свои пять стилистических копеек.

— Угу. Так вот, в один прекрасный день, когда на корабле — полдень…

— Из противолежащей области протопланетного диска!.. — Не стерпел Федор.

— Из его мутных пучин!.. — Тут же подхватил я.

— Класс! — Тайна даже облизнулась, так что мелькнул остренький кончик ее опасного язычка.

— Выплывает расписная… — медленно проговорил Смагин, точно учитель, решивший во что бы то ни стало вытянуть самую нерадивую школьницу класса на тройку с минусом.

— Четвертая планета! — радостно заорала Тайна и в восторге от получившегося финала звонко захлопала в ладоши.

Мы небрежно присовокупили к ее успеху свои жидкие хлопки.

— Примерно так, но наверняка погромче аплодировали Четвертой Планете оба экипажа, — убежденно произнес Федор. — А сначала, думаю, была немая сцена.

— Угу, — подтвердил я, будто и впрямь был очевидцем этого знаменательного события. — Астроном отрывается от окуляра своей длиннющей и абсолютно объективной трубы, после чего торжественно провозглашает: «Я пригласил вас, товарищи космонавты, чтобы сообщить вам преприятнейшее известие. К нам летит еще одна, неизвестная, планета.»

— А пилот-оператор, хищно потирая руки, бежит стремглав совершать последний техосмотр своим боевым птичкам и докручивать последние винты на ракетных подвесках, — предположил Смагин. — Новая планета — это же здорово! Может, ему еще и пострелять доведется.

— Все вы мужчины — просто атавистические хищники, — безапелляционно произнесла Тайна. — Ага, а вот и еще один, самый хищный из всех на этом корабле…

Мы все обернулись.

Лаас сидел в кресле спиной к двери и смотрел какой-то старый фильм. В наушниках.

На экране Земля очень-очень медленно врезалась в огромную планету.

— «Меланхолия», — резкие металлические звуки, которые издавал речевой синтезатор Хассо Лааса, всякий раз заставляли меня вздрогнуть. Но главное: он же в наушниках! Он не мог слышать, как я вошел!

— Был такой европейский режиссер в начале двадцать первого века, Ларс фон Триер, — продолжал Хассо, не оборачиваясь. — Он снял фильм о том, как Земля намерена врезаться в планету под названием Меланхолия.

— Но, конечно же, герою это лишь снится? — Предположил я. — Или не снится, но европейцы просят русских одолжить им Царь-Бомбу, оставшуюся на складе после «холодной войны», строят огромную ракету, герой летит и взрывает Меланхолию, обломки которой проносятся мимо Земли?

Лаас крутнулся в кресле.

— Нет, — коротко ответил он.

На меня смотрели два круглых черных стекла вместо глаз и хромированная металлическая личина, похожая на хоккейную.

Я уже давно привык к тому, что химику приходится носить изготовленную специально для него железную маску. Ее сделали еще тогда, в первый год полета.

Успел привыкнуть не думать о том, что под ней. Пусть этим занимаются врач и генетик.

Но к своеобразной манере Хассо Лааса вести беседу привыкнуть было нелегко.