Молчание.

– Алло, ты слышишь меня?

– Алена… Что с тобой происходит? На работе или что… – Голос стал жестким.

– Или что! Ты чего хочешь от меня? Подробностей? Швы заживают. Настя скоро выйдет в эфир, благодаря тебе. Ты в Африке, я это тоже знаю. От Насти. Ты позвонил мне зачем? – Я немного сбавила обороты, но не отступала.

– Знаешь что?! Я не собираюсь в таком тоне разговаривать!

Сейчас бросит трубку. Пауза.

– Не понимаю, ты из-за этого, что ли? Опять начинается… Я же звоню тебе – сказать, что улетел. Я в Йоханнесе сейчас. Неделю здесь пробуду. Тут очень сложная история.

Я немного оттаяла. Как всегда, поддаваясь гипнозу этого голоса. Но сдаваться рано. На этот раз он меня не купит вот так!

– А почему ты ей, а не мне позвонил?

– Послушай, Алена, я звонил и звоню! Она ко мне сама днем пробилась, я был свободен, ответил. Проблемы с ее каналом решал. Я не понимаю, почему ты опять начинаешь… Не вынуждай меня оправдываться. Больше, чем я виноват, я уже не могу быть виноватым! Я уже отчитался перед тобой… Прошу тебя, давай не будем ссориться. Я на взводе сам, могу сейчас сорваться… Не вынуждай.

– Я не вынуждаю. Ладно, хорошо… – Мне стоило сейчас остановиться, если я не хотела финала.

– Я идти должен. Ты там не расстраивайся. И ничего не придумывай лишнего. И я не понял, почему ты в клинике с ней ночуешь? Ты себя нормально чувствуешь?

– Нормально. Просто так, решила сделать заодно пластическую операцию.

Я это сказала как бы в шутку. Но хотела все-таки проверить его реакцию – надо или нет мне делать операцию?

– Ладно, не шути, не ерничай. – Он не понял ничего. – Тебе не надо. Разве что липосакцию мнительности. Ты очень все воспринимаешь утрированно. Я приеду, с тобой серьезно поговорю. Все, обнимаю тебя. Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе. И мне пожелай.

– И тебе. И спокойной ночи. Не деритесь там. Слышишь меня?

– Слышу.

– Все, пока.

– Пока…

Я курила на лестнице.

Расстались мы неплохо, но от разговора остался осадок – крупинки кислоты, которые будут потихоньку разъедать мою подправленную самооценку. Не стоило говорить ему про Настю. Не надо было упрекать – мужчины вообще и он в частности не терпят упреков. Ну и что, с другой-то стороны? Я тоже имею право на характер, я устала проявлять чудеса терпения. Но… по своему небольшому, но поучительному опыту несложившихся отношений я знала, что нельзя демонстрировать недовольство. Это постоянная игра в одни ворота – ты учитываешь его характер, обстоятельства, темперамент, настроение, а он ничего не обязан учитывать. Мужчина делает, что хочет и как хочет, а ты – только то, на что имеет право женщина, с точки зрения этого мужчины.

Эта тотальная гендерная несправедливость составляет суть всех отношений, и никакой феминизм тут не в состоянии ничего сделать. Нет, феминизм в состоянии сломать, конечно, эту схему, но тогда схема ломается вся, целиком – включая гендерные различия. То есть, как только мужчина становится на твою позицию, он становится бабой, и наоборот.

Меня всегда восхищали милые барышни, вроде Насти, находившиеся в золотом сечении женской пирамиды. Весь мир пляшет под их дудку, но никто не посмеет назвать их стервами. Им дарят подарки, цветы и обещания, подкрепленные кассовыми чеками, а они в обмен позволяют мужчинам составлять их свиту. У подножия пирамиды уныло бродят феминистические бизнес-вумен, независимые, ни в ком не нуждающиеся, а потому никому не нужные. Идиотки вроде меня, остро зависимые, влюбленные и потому обреченные на одиночество, тоже болтаются на нижнем уровне ацтекской лестницы.

Чтобы стать победительницей, как Настя, и собирать вокруг толпы обожающих масс, надо счастливо соединить в себе противоположные грани женского таланта – иметь и быть.

Стеклянная дверь, ведущая из коридора на лестницу, открылась, и показалась Настина башка:

– Ален, ты чего здесь? Тебя медсестра ищет, укол делать.

После медицинских манипуляций стало легче. Меня качало из стороны в сторону и в итоге сдуло на кровать. На Ведерникову я уже не злилась. Несколько грамм волшебного средства – и вот вам душевная анестезия.

– Ален, ты спишь? – спросила Настя, лежавшая в пяти метрах от меня.

– Нет.

– Знаешь, я так рада, что ты здесь… По ночам мне так тоскливо было. Я в Интернете сидела, как только голова перестала болеть. Даже свет не выключала первые несколько дней. Знаешь, о чем я думала все это время?

– У-у? – промычала я что-то неопределенное, чтобы подтвердить факт своего бодрствования.

– Что это все ненадежно. Все, что у меня сейчас есть… Понимаешь?

– Эы, – в смысле «нет», мне было лень открывать рот.

– Вот смотри. Получается, все, что у меня есть, – только до тех пор, пока лицо в порядке. Когда это все случилось, я ужасно боялась, что они не смогут лицо собрать. А если нет лица – понимаешь, что будет? Сегодня меня Цыганков несколько раз спрашивал – а как нос, все нормально? Они знаешь почему хотели другую девочку взять? Потому что думали, что я теперь урод. Моя программа существует до тех пор, пока я могу мордой торговать. Нет ее – и ничего нет, ни карьеры, ни эфиров… Ты слышишь?

Я приподнялась на локте, уставилась в темноту, где на соседней кровати белели Настины бинты.