Лия сидела, отвернувшись к окну. За окном грязно-белая фабричная мгла. Затуловская подошла к ней, встала, закрывая обзор.

– Лия, это не конец света. Сколько еще таких поездок будет.

Островская подняла голову. Марина могла бы сесть рядом, но эта поза – она сверху – делала ситуацию еще более унизительной. Лия смотрела на нее, как побитая несчастная собачка. Я отвернулась. Ужасная сцена.

Когда мы вышли в коридор, Лия заговорила:

– Я шесть лет здесь работаю, через месяц как раз юбилей будет, и каждый раз это глотаю… Я на эти показы два раза только ездила. Один раз, когда Ирка болела, потом у нее отпуск совпал.

– Извини, я ничего не могла сделать.

– Да ты ни при чем. К тебе вообще никаких претензий. Наоборот, я удивилась, что ты вступилась. Полозова никогда не стала бы лезть.

– Заболеть не обещаю, но в следующий раз я отпуск возьму, хорошо?

Лия улыбнулась. И пожала мне руку. Я чуть не расплакалась.

С Мишкой мы встречались в его любимом пивном ресторане. Формат встречи отражал жанровые различия журналистики факта и журналистики мечты: ему два пива, мне – вода без газа.

– Ну, Борисова, рассказывай, как ты дошла до жизни такой, – открыл дискуссию Полозов, ныряя носом в темную глубину бочкового Гиннесса.

Я вкратце отчиталась об успехах вверенного мне медиапродукта. Человек, менее ко мне расположенный, чем Полозов, решил бы, что я так хвастаюсь: Канны – ужасные, в Милан – боюсь, в Лондон – нет билетов, денег – не хватает, девки – дуры.

Но Мишка, имеющий в активе семь лет брака, из которых четыре пришлись на Иркино главное редакторство, меня понимал.

– Я говорил тебе, Борисова, что ты говна с ними не оберешься. Бабы сверху, бабы снизу – это извращение, теперь ты понимаешь?

Я вздохнула:

– Ты лучше расскажи, как у тебя дела?

– А что у меня – все то же. Е…ут. Собираются газету продавать вроде.

– И кто покупает? Дерипаска?

– А хрен их знает. Ходили слухи, что Потанин. Но Потанину есть чем заняться. Пока они активы с Прохором пилят, не до фантиков ему. Не знаю, точно никто тебе сейчас не скажет.

– А тебе это чем-нибудь грозит? Если купят?

– Мне – ничем. Я ж рядовой солдат индустриальной войны. Тихо груши околачиваю. Мудаков-то нет – работать начальником отдела шесть дней в неделю. Это тебе не гламуром руководить.

– А что, гламуром, думаешь, легче?

– Думаю, легче. Но противнее.

Принесли еду. Мишке – свиную корейку с картошкой, мне – анемичную рыбу-форель без всего.

– Ты жрать тоже перестала?

– Почему – тоже?

– Тоже – это я про писать. Писать-то статьи ты перестала. И думать скоро перестанешь. Ты не обижайся, Борисова. Я просто предупреждаю об опасности размягчения мозгов. Как старший товарищ, который через это прошел.

– Почему это я перестала писать?! Я пишу.

– Не думая, быстро говори, что писала вчера?

– Письмо редактора, – сказала я. Еще не написано, на самом деле.

– Ага, про то, сколько сантиметров каблуки у Дольче и Габбаны?

– Это тоже важно, – лицемерно и убежденно заявила я.

– Кому важно? Пидорасам вашим? Ты знаешь, кстати, ученые доказали, что высота каблуков, предлагаемых дизайнерами-пидорасами, обратно пропорциональная длине их х…я?

А что, вполне может быть. Полозов иногда потрясал меня своими познаниями в далеких от него областях.

– Ты серьезно?

– Абсолютно!

– И где про это было?

– Нигде. Я сам придумал. А ты купилась, я же сказал, думать стала плохо. В газете бы сразу сообразила, где н…ебочка.

– А как Ирка? Она правда газету эту издает – «Светские скандалы»? Кто это придумал – «СС»?

– «СС» – моя идея. Гениально, да? А ты чего, и это тоже читаешь, Борисова? Ты пугаешь меня!

– Я так, случайно. Ну, расскажи про газету!

– Да нечего рассказывать особо. Ирка деньги решила зарабатывать. По принципу – бабло не пахнет. И, может, она права.

– Миш, я не понимаю. Ирку не понимаю. Это же стыдная газета, чудовищная. У нее, понятно, кризис. Она обижена. Но ты бы мог отговорить!

– Отговорить, ха! Вас, баб, разве можно отговорить? И чья бы корова мычала еще… Обижена, конечно! Ты не понимаешь разве, что значит для нее, что ты теперь в журнале этом сидишь? На ее месте! Она же думала, что ее обратно позовут, потому что никто не сможет сделать лучше. А выяснилось, что любой может на это место сесть.

Я протестующе замычала. Мишка не дал мне вставить слово.