Шрифт:
Гонцов от халифа было двое, и Амр уже видел, как трудно им сказать хоть что-нибудь.
— Давайте документы, — протянул руку Амр, — я знаю, что там…
Вид у посланников был крайне смущенный.
— Ты больше не правитель Египта, Амр, — отважился один из них и протянул бумаги.
— Тоже мне — владыки судеб… — недобро хохотнул Зубайр в адрес тех, кто выслал этот указ. — Уж если кто и правитель, так это Амр!
Амр, прося тишины, поднял руку, быстро пробежал глазами — одно за другим — все три послания и кивнул.
— Я готов. А где мои преемники? Где хотя бы Абдаллах бин Сад? Кому дела сдавать?
— Они прибудут позже, — смутился гонец.
Амр улыбнулся.
— Все, как и ожидалось. Я уже смещен, а преемника еще нет. Кстати, а когда вы обратно поедете?
— Да, прямо сейчас, — отозвался гонец.
— Отлично, — кивнул Амр, — я тут подарки приготовил… детям Аиши. Завезете?
Гонцы переглянулись.
— Что такое? — поднял брови Амр. — Вам же по пути?
— Так… это…
— Ну? — насторожился Амр. — Что еще?
Гонцы, один за другим опустили глаза. Но Амр ждал, и не ответить ему было немыслимо.
— Нет у Аиши больше детей… — с трудом выдавил один.
— Как так — больше нет? — не понял Амр. — Что значит…
Он двинулся вперед, но пошатнулся и ухватился за центральный столб шатра. В глазах помутилось.
— Ты хочешь, сказать, что Абдаллах сын Мухаммада…
— И Абдаллах… — помрачнел гонец, — и все остальные.
— У Мухаммада больше нет потомства, — тихо добавил второй гонец.
Стало так тихо, что было слышно, как далеко-далеко, где-то у Нила кричит погонщик скота, и хлопает его гибкий бич.
— Кто?.. — хрипло выдавил Амр и потянул меч из ножен.
Гонцы отшатнулись.
— Кто?! — ухватил он ближнего за одежду и приставил лезвие к дернувшемуся кадыку. — Кто посмел?!!
— Я не виноват, — с ужасом в глазах выдавил воин, — не убивай меня, Амр…
Амр прикусил губу и отшвырнул гонца. Теперь, когда самыми близкими, самыми главными родственниками Пророка стали Али и Хаким, его вопрос, кто посмел, был излишним.
— Я выхожу в Аравию, — кивнул он Зубайру. — Собирай всех. Всю армию!
— Ты не можешь, Амр, — забеспокоился второй гонец, — ты уже отстранен!
И в следующий миг его рассеченное наискось тело рухнуло на пол.
— Собирай армию, Зубайр… — уже тише, но еще решительнее приказал Амр.
И впервые эфиоп отрицательно покачал головой.
— Ты уже ничего не изменишь, брат. Или ты хочешь, чтобы у Мухаммада вообще не осталось родни?
Амр покачнулся, развернулся и бросился вон из шатра. Добежал до походной мечети, сорвал полог, ввалился внутрь и рухнул на колени.
— О, Аллах… что теперь?! Дай мне знак!
И в тот самый миг, когда небо озарилось оранжевым светом, а земля дрогнула, его плоть хрустнула, а оставшийся в живых гонец выдернул из спины [91] покорителя Ойкумены свой короткий меч.
91
Именно так, во время молитвы и в спину часто убивали халифов.
— Спасибо, Аллах… — булькая кровью, выдавил Амр. — Наконец-то.
Конечно же, Кифа выполнил приказ Мартина не сразу. Все-таки именно у него, у Кифы в руках находилась величайшая драгоценность человечества, и только он, Кифа, в данный момент самый влиятельный человек Ойкумены мог решить, что с этой драгоценностью делать. Вот только Папе она была уже не нужна.
Елену с радостью приняли бы на Востоке — в Константинополе; у Мартины как раз наблюдался острый дефицит власти, но это стало бы бездарной тратой сокровищ. Та, что может родить Спасителя, не должна служить политическим амбициям всех этих армян, греков да евреев.
Кифа мог обладать ею и сам, — как рабыней. Благо, Елена за двадцать восемь лет жизни в заключении совершенно утратила волю к сопротивлению. Но тогда на него ложились заботы о взращивании личности, превосходящей по значению и своего земного отца Симона, и своего небесного отца Яхве.
Этот последний вывод Кифу и остудил. Контролировать такое дитя было не под силу никому. Сын Елены мог запросто отказаться, например, от кастрации. Мог целиком отвергнуть идею принесения себя в жертву. И принудить его к этому было невозможно. А главное, о чем внезапно догадался Кифа: Спаситель мог вложить в понятие Спасения какой-то свой собственный смысл. Он действительно мог спасти всех — даже не кровью, а одним своим — даже не Словом — помыслом, так же, как его отец Симон одним помыслом двигал тарелки по столу. Когда Кифа это осознал, он покрылся холодным потом. Человек, действительно Спасенный, не нуждался в институте Спасения!