— Так ты… недобр?

— Мир есть зло, — развел руками Симон. — А творение целиком отражает лицо своего Творца. Согласись, император.

Нерон поджал губы, и было понятно, почему. Повинный в смерти тысяч людей, он должен был выглядеть перед лицом Истины совершенным негодяем.

— Я говорю не только о тебе, — печально улыбнулся легко увидевший его маленькие испуганные мысли Симон, — я, в первую очередь, говорю о себе.

Император неловко усмехнулся. Было видно, что это не сильно его утешило.

— А как же Спаситель? Он ведь добр и безгрешен.

Симон прикрыл глаза. Маленький комочек живой плоти внутри Царицы Цариц еще не успел родиться, а значит, и нагрешить.

— Да, — согласился он, — мой сын был безгрешен. Но вы убили его.

— Этим Спаситель и спас каждого из нас! — горячо поправил беседу в нужное русло митраист Нерон.

Симон покачал головой.

— Не уверен… Не думаю, чтобы он успел хоть кого-нибудь спасти.

«Или успел?»

Симон понимал, что разницы в том, как именно пролить кровь, — распятым… или убитым во чреве матери, — нет. Главное условие — принять смерть от людей и во имя людей — было соблюдено. Однако мог ли осознать этот комочек плоти, зачем пришел в мир? Была ли в нем искра Логоса?

— Я не знаю, спас ли он тебя, Нерон, — признал Симон, — я не всезнающий Логос. Я всего лишь Бог-отец.

Император поджал губы и замер.

— А ты… можешь это доказать?

— Убить тебя словом?

Император замер и, было видно, что-то почувствовал.

— Не мне доказать, — заерзал он, — всем людям! Ну, например, восстать из мертвых, пройти по воде, в небо взлететь, наконец!

Симон пожал плечами.

— Можешь отрубить мне голову. И через три дня я восстану. Но ты должен понимать, что это никакое не доказательство.

— Почему?

Симон огляделся по сторонам и сел — прямо на каменный пол.

— Потому что внушить твоим солдатам, что они отрубили мне голову так же просто, как сунуть торговцу одну монету, а внушить, что он получил две. Это может каждый второй аскет.

Нерон растерялся.

— Тогда, может, взлетишь?

Симон задумался. Это тоже не было доказательством. Он внушал, что полетел по небу, десятки раз — самым разным людям, а иногда целым толпам.

«Но могу ли я летать на самом деле?»

Он еще не пробовал.

— Как хочешь, — пожал он плечами и поднялся с пола.

Сзади по коридору шел Кифа, — Симон видел это так же хорошо, как видел перед собой императора.

— А вот и оппонент! — обрадовался Нерон. — Проходи сюда, Кифа! Ты пришел принять участие в диспуте? Симон, ты ведь знаешь Кифу?

Симон склонил голову. Он чувствовал ужас Кифы всей спиной. Кастрат прекрасно осознавал, какое преступление совершил, пусть и с попустительства Всевышнего.

«С Моего попустительства…»

Лишь поэтому он и не убил Кифу — одной мыслью, едва тот появился в коридоре. Этот матереубийца вообще был наименее виновен… ибо над ним стоял Папа, а над Папой — Симон.

Кифа с колотящимся сердцем остановился в дверях. Он узнал татуированный череп Симона издалека.

— Скажи, Кифа, — через весь зал спросил Нерон, — кто этот человек?

Кифа замер. Он хорошо запомнил, как воющий над телом Елены амхарец поливал землю яростным небесным огнем. Иногда ему даже казалось, что Господь, взявший на себя обязательство воплотиться в человеческом теле, воплотился именно в этом дикаре.

— Это мошенник и плут, — выдавил он.

Говорить иначе не стоило.

— А он утверждает, что он Господь Бог, — усмехнулся Нерон.

Кифа замер. Да, слово было равно делу. Но признавать, что Симон и есть Тот Который, все равно не стоило. От этого зависело благорасположение Мартина и, в конечном счете, судьба записей Кифы да, и всей его мечты.

— Он всего лишь гностик, самонадеянно думающий познать Непознаваемого.

— Но все знают, что он заставляет статуи двигаться… — возразил Нерон.

Кифа мотнул головой.

— Это лишь кажется. Это — морок.

Нерон заерзал.

— И оживление мертвых — морок?