— Это где? — спросила я. Я и не представляла, что такое жить в вагончике и все время быть в пути.

— В Польше.

— Ты там живешь?

— Иногда. Возьми еще бутерброд.

Я уже и забыла, что боялась его. И даже почти забыла про пятьсот крон. Альфред ел медленно и задумчиво.

Я и сама не заметила, как рассказала кучу разных вещей о себе. Еще он спросил меня, как я научилась ездить на велосипеде. Я засмеялась — все умеют кататься на велосипеде.

— Сначала маме приходилось бегать за мной и держать за багажник. Мне, наверное, было лет пять.

— У тебя остался тот велосипед?

— Не знаю. Может, в подвале.

Так мы и отправились ко мне домой. Чем ближе мы подходили, тем больше мне становилось не по себе. Но было еще рано, и во дворе только малыши раскачивали качели. Когда мы проходили мимо, они попросили, чтобы их подтолкнули, и Альфред раскачал их так, что они побледнели.

Потом мы ушли, не дожидаясь сердитых мамаш.

Он был там, мой первый красный велосипед. За диваном и сломанными стульями. Альфред без труда достал его оттуда и хорошенько накачал: и с покрышками, и с клапанами все было в порядке.

— Пора ему подвигаться, правда?

Он сел на велосипед и поехал, прямо в подвальном коридоре. Выглядело это ужасно глупо: Альфред не помещался на седле и задирал колени выше ушей. Когда он уселся на багажник, я подумала, что велосипед не выдержит. Но он каким-то образом устоял.

— Сколько ты за него хочешь? — спросил Альфред, достав бумажник, который так хорошо был мне знаком.

— Нисколько, — быстро ответила я, стараясь не стучать зубами.

— Ну, пятьсот крон он точно стоит, — Альфред протянул мне купюру.

— Нет! — крикнула я. — Мне не нужны твои пятьсот крон!

Альфред посмотрел на меня и наверняка заметил, что у меня стучат зубы. Так всегда бывает, когда я волнуюсь. Но, может, он подумал, что мне просто холодно в подвале.

Он спрятал бумажник, и я снова успокоилась.

И тогда мне стало хорошо, как никогда: мы были в расчете, Альфред и я. Пятьсот крон — и пятьсот крон. И пусть никто ничего не знает.

Дети на качелях еще не оправились от шока и пускали сопли. Когда они увидели дядьку, который едет, сидя на руле самого маленького в мире велосипеда, один свалился с качелей. Мы не стали останавливаться и смотреть, грохнулся второй или остался болтаться.

У заправки Альфред остановился. Он выпрямился и вытащил велосипед из-под согнутых коленок:

— Постереги! — и нырнул в стеклянные двери.

Кажется, моему старому велосипеду было неплохо. Я думала, у него будут кривые спицы и овальные колеса: с виду Альфред был довольно тяжелый. Но велосипед остался цел и невредим. Мне тоже захотелось попробовать. Сидеть задом наперед, на руле — можно ведь попытаться.

Начать оказалось трудно. Может быть, и дальше было бы не легче, но об этом я ничего не знаю, потому что никакого «дальше» не получилось. Когда сидишь на руле, управлять приходится задницей. А для равновесия приходится вытягивать перед собой руки. Я проехала несколько метров и резко остановилась. Кто-то ухватился за руль. Этот кто-то заливисто смеялся.

С трудом обернувшись, я оказалась нос к носу с Линусом. Его собака прыгала и вертелась так, будто всю жизнь мечтала встретить именно меня.

— Как у тебя здорово получается! — сказал Линус. Улыбался он от уха до уха.

— Да это не велосипед, а ерунда, — ответила я.

— Велосипедные трюки — это для тебя! — сказал он.

— Тебя будут показывать по телевизору, это точно! Ты можешь многого добиться.

Не успела я толком понять, что передо мной стоит Линус и нахваливает меня, как вернулся Альфред.

— Так ездить — это же круто, понимаешь? — продолжал прекрасный голос Линуса. Если бы мы были одни, я, наверное, решилась бы его обнять. Но теперь мы были не одни. Определенно не одни.

Линус посмотрел на Альфреда, оглядел его с головы до ног.

— Ты ее папа?

— Нет, — сказал Альфред. Он засмеялся, и мне захотелось провалиться сквозь провонявший бензином асфальт.

Альфред выдохнул сигаретный дым левым уголком рта и ухмыльнулся:

— Хотя точно сказать никогда нельзя!