— Он хочет, чтобы мы приехали, — шептала я ей на ухо. Может быть, она слышала, хоть и не отвечала. Выражение лица не менялось. Даже веки не дрогнули ни разу.

Санитар спросил меня и маму, ближайшие ли мы родственники Глории.

— Нет, — ответила мама.

— Да, — ответила я.

Они записали номер нашего телефона, чтобы отдать персоналу в больнице. Чтобы там знали, кому звонить.

Эти слова так и звенели у меня в ушах. Звонить — когда? Когда Глория умрет, что ли?

Господин Аль отказывался покидать квартиру Глории. Когда я хотела его поднять, он вцепился когтями в ковер.

— Наверное, на какое-то время надо оставить его здесь, — сказала мама. — Придем потом, дадим ему еды и спросим, не передумал ли.

Я удивилась: мама, которая вообще не любит кошек, с таким пониманием отнеслась к господину Алю.

Тем же вечером из больницы позвонили. Глории было очень плохо, нельзя было сказать с уверенностью, доживет ли она до утра.

— Так что, если хотите попрощаться, приходите сейчас.

Глория лежала в отдельной палате, мама принесла ей букет первоцветов. Они красиво смотрелись в вазе на тумбочке. Солнце уже зашло, но по небу все еще летали ласточки. Казалось, что они летают ради Глории. Чтобы ей не было одиноко, ее развлекали лучшие в мире воздушные акробаты.

Но Глория не смотрела на ласточек. Она лежала с закрытыми глазами.

Мы долго сидели у кровати, и вот ее лицо дрогнуло. Она открыла глаза и посмотрела на меня. Губы шевельнулись, словно она хотела что-то сказать, а может быть — просто улыбнуться. Грудь поднялась и снова опустилась. И больше не поднялась. Я поняла, что Глория теперь никогда не положит в рот лимонную карамельку. Что она больше вообще ничего не сделает.

Как можно одновременно понимать и не понимать?

Что я больше никогда не позвоню в ее дверь — это невозможно было понять тогда, тем вечером.

Что я больше никогда не буду гадать, откроет она или нет. Голова понимает, а сердце не хочет.

Больше никогда. Всего два слова.

Когда я рассказала господину Алю, что случилось, он посмотрел на меня. Потом потерся о мои ноги и не стал сопротивляться, когда я взяла его на руки.

Может быть, он испытал облегчение.

Ведь ему больше не придется ждать.

Сейчас я сижу в шатре «Цирка Варьете» в Эскильстуне. Рядом со мной должна была сидеть Глория, но вместо нее — рыжий мальчик. Он посасывает сахарную вату с противным причмокиванием.

Похороны Глории послезавтра. Днем позднее Зак поедет к папе. Мама сказала, чтобы я внимательно смотрела номер Альфреда.

— Глория хотела бы, чтобы ты смотрела его как следует.

Я не стала спрашивать маму, откуда она знает, чего хотела бы Глория, а просто положила в сумку зубную щетку и пижаму.

Сегодня ночью я буду спать в цирковом вагончике.

Альфред встретил меня на вокзале. Когда он услышал, что произошло, лицо у него стало очень серьезное.

— Старые артисты часто умирают одни, — сказал он.

— Глория слишком долго была одна. Хотя под конец у нее появилась ты. Ей повезло.

Странно сидеть здесь. Трудно сосредоточиться на номере. Акробаты уже выступили, а я почти не видела. Взгляд все время скользит вверх, под голубой купол. Как будто ищет кого-то. Как будто я верю, что кто-то парит невидимкой между канатами и штагами. Та, кому больше не нужно тело. Та, что наслаждается невесомостью и проворством ласточки. Может быть, на небесах есть и лимонные карамельки.

Альфред хлопает своими башмаками и ударяет опору, так что часть шатра повисает над нами, как сдувшийся шар. Я не кричу, как другие. Я же знаю, что купол — двойной, и весь шатер упасть не может. Я жду, кого Альфред выберет из публики. Он указывает, и я замираю — неужели меня? Но рыжий мальчишка, сидящий рядом со мной, издает радостный вопль и пробирается к арене.

Это было смешно. Мальчишка полностью поверил, что именно он снова поднял купол.

Альфред снял его с плеч, мальчик поклонился и покраснел, когда публика зааплодировала. Он с геройским видом уселся на свое прежнее место рядом со мной.

— Видела? — сказал он.

— Хорошо сработано, — отозвалась я.

— Так страшно было стоять у него на плечах! Кто не умеет держать равновесие, точно упадет…

— Ладно, — сказала я. — Только помолчи!

Он умолк до антракта.

— Тебе обидно стало, да? — ухмыльнулся он. — Ты думала, он тебя выбрал, да?

Сначала я подумала, что мое внимание привлекла птица под куполом. А потом я увидела, что это Глория. Счастливая. Я несколько раз смогла разглядеть ее улыбающееся лицо. Кажется, она хотела, чтобы я ее простила.