— Открой ее!

И я открыла. Наверное, дома я не открывала сумку из уважения к Глории.

— Она пустая, — сказала я, пошарив внутри.

— Посмотри в кармашке на молнии…

Я нащупала молнию, но в кармашке тоже было пусто.

— В подкладке есть дырка, — вспомнила Глория.

Тогда я почувствовала, что за подкладкой что-то есть.

Пошарив внутри, я, наконец, вытащила две фотографии. Бумага пожелтела, от одной из них оторвался кусочек, но на снимке все еще можно было разглядеть женщину, сидящую перед цирковой повозкой. На коленях у нее сидел пухлый малыш. Женщина гордо смотрела прямо в камеру. Фотография была потрепанная, но у края виднелись ноги верблюда. У входа в повозку стоял мужчина с черными усами и в темном костюме. Рубашка светилась белизной, хоть снимок и был очень старый. Мужчина тоже улыбался прямо в камеру. У глаз виднелись морщинки.

Глория потянулась к фотографиям. Потом протянула вторую, чтобы я посмотрела на нее.

Маленькая девочка шла по канату. На ней была балетная пачка, а в руке — зонтик. Снимок был сделан с довольно большого расстояния, было видно всю цирковую арену и даже лица некоторых зрителей. Фотографию сделали во время представления.

Глория улыбалась. Она крепко сжимала фотографию. Рука дрожала. Я ничего не спрашивала. Это были ее родители, а девочка на канате — никто иной, как она сама.

Когда мы с мамой ушли, Глория лежала с закрытыми глазами, прижав фотографии к груди.

В тот день мама так и не смогла учинить Заку допрос. На часах было уже семь, а он еще не вернулся домой. Мама с ума сходила от волнения. Она думала, что Зак боится возвращаться, и все время ругала себя, что ничего не замечала. И говорила, что во всем виновата она. Потом она позвонила папе в Мальмё, но тогда оказалось, что во всем виноват он. Она кричала, что ему нет дела до сына, что поэтому у Зака и начались неприятности. Что Заку слишком не хватало отца.

— Мальчику нужен отцовский пример! — кричала она.

Я закрылась в нашей комнате. Терпение было на пределе. Я посмотрела в окно и подумала, что можно сбежать. Можно сесть на велосипед и поехать к Альфреду — здорово было бы с ним увидеться. Но вдруг я вспомнила, что уже слишком Поздно. Что я увижу только истоптанную траву и пустоту. Может быть, я нашла бы место, где Альфред всего несколько дней назад угощал меня завтраком в своем вагончике. Всего несколько дней назад! А кажется, будто в другой жизни. До того, как все произошло.

Когда мама открыла дверь, я лежала на кровати Зака.

— Что ты делаешь? — беспокойно спросила она.

— Скоро нам понадобятся новые кровати, — сказала я.

— Я бы не смогла спать здесь, внизу…

Не знаю, почему я заговорила о кроватях, в ту минуту это было не самое важное. Потом я, наконец, посмотрела на маму. Она прислонилась к косяку.

— Надо забрать Зака из полицейского участка. Мне только что позвонили, он полдня там провел.

Я вскочила и, конечно, ударилась головой о верхний этаж кровати, совсем как Зак.

— Я с тобой! — сказала я.

— Ты останешься дома, — ответила мама. — Останешься — значит, останешься. Здесь, в квартире.Когда я приду, ты должна быть тут — понятно? А не где-нибудь еще!

— Понятно, — пискнула я. От маминого сердитого голоса у меня снова заболела голова.

Она подошла ко мне и поцеловала в лоб, потом туда, где была рана, а потом в то место, которым я только что ударилась о кровать.

— Маленькая моя… Тебе надо беречься! Я поставила лазанью в духовку, она будет готова через десять минут. Поешь. Я пошла.

Я проводила маму до двери. Она наклонилась, чтобы обуться, и вид у нее был ужасно усталый.

— Не беспокойся, — сказала она уже на пороге. — Я скоро вернусь. Вместе с Закариасом.

Закариас. Прозвучало это так, словно она собиралась привести домой чужого человека.

Можно сказать, так оно и было. Домой пришел выжатый, раздавленный Зак. Как будто он сушился на веревке и совсем выцвел. Он ничего не говорил, только сел за стол. Мама положила ему кусок лазаньи. Она тоже молчала. Я думала, что Зак отодвинет тарелку, но он принялся есть молча и сосредоточенно. Я сидела и смотрела на него, моего молчащего и жующего брага. Он сидел, как робот. Наконец, Зак наелся и отодвинул тарелку. Все это время никто ничего не говорил — но вот Зак взглянул на меня. Глаза у него были очень грустные.

— Что с Глорией?

— Не знаю. Она все еще под капельницей.

— Она в шоке, — сказала мама. — Это неизбежно, если человека избили.

И она бросила на Зака жуткий взгляд, как будто он был во всем виноват. Мне стало холодно.

— Ты ведь никогда не грабил и не… бил никого? — выдавила я из себя.

Зак посмотрел на меня. Какое-то время мне казалось, что он не собирается отвечать. Потом он откашлялся:

— Когда мы были в спортивном магазине, в городе… ночью… несколько недель назад…