Олексей глянул на невероятных размеров пряничную ладью с раскрашенным парусом, подвешенную возле одной из лавок для привлечения покупателей:

– Ей, таким десять девок налакомить можно.

Над пряничным рядом витал дух заморской гвоздики, лавра и кориандра. Пряники были всех размеров, форм и оттенков. Сыскались даже розовые вишневые. Торговали здесь и дорогими пряниками с сахарной глазурью и изюмом. А уж простецкие овсяные и привычные медовые лежали горами в коробах в каждой лавке.

– Хочешь? – спросил Олексей.

– Хорош будет монах с сахарным сердцем в руках, – посмеялась Феодосия.

Прошли калашный ряд, оказавшийся примечательным (кроме густого запаха свежеиспеченного сдобного теста) еще и тем, что пойман был вор, которого поволокли с криками незнамо куда, забыв об упавшем в грязь калаче. В харчевом ряду то нежил нюх аромат жаренной на углях рыбы и птицы, то воротило с души от требухи неизвестного происхождения.

– Ты бы знала, как на рыбном ряду с ног валит, – потешался Олексей.

– Фу!

– Особенно весной и летом. А здесь сей день еще ничего, все ж таки морозец.

Крашенинный, шапочный, сапожный, коробейный, медовый, полотняный ряды не удивили Феодосию – все то же, что и в Тотьме, только в гораздо больших количествах. Зато как пошли лавки с тканями и коврами, она чуть новый кафтан Олексею не разодрала, то и дело дергая его то за рукав, то за подол, то за кушак. Но не от богатства тканей, а от вида торговцев из Азии.

– Так это китайцы и есть? А может, хиндусы даже? Ой, сие персы! Точно, персы!

– Да с чего ты решила?

– На персидском ковре сидят! Ой, Олеша, смотри, как китаец ест: не ложкой, а двумя стерженьками. Надо же! – не переставала вскрикивать Феодосия.

– Нехристь потому как. Будда китайская, – ухмылялся Олексей. – Да им ложки не из чего и резать. Липа в Китае не растет, береза тоже. Один бамбук. Вот и наловчились бамбуковой лучиной есть.

– А жидкое как же? – не глядя из тактичности на китайца, подцеплявшего нечто похожее на мотки белых бечевок (если б от бечевок мог валить пар), шепотом вопросила у Олексея Феодосия. – Крошево, щи, кисель? Его ж на лучину не насадишь?

– Откуда мне знать? В Азии не был.

– Я тоже нигде не была. А хочется другие земли повидать!

Не дойдя до конца суконного ряда, парочка свернула наугад вправо и оказалась на скучном пушном ряду, где лежали горы подушек, перин и одеял из всякого пера. Особо нахваливались торговцами изделия из лебяжьего и пуха диких гусей, как зело подходящие для неженья тел высокородных жен и дочерей. На стене одной из лавок даже была вывешена картинка, на которой красовалась кровать под зеленым пологом с несметным числом перин и подушек в алых наперниках и возлежала в расшитом сарафане и в енде-коруне весьма добрая телом девица. Зато на вощаном ряду, окунувшем Феодосию в теплый медово-цветочный дух, увидала она отлитые из воска прелепые фигурки. Имели они ту же цель, что и огромный пряник – завлечь покупателей. На одном прилавке лежали в миске литые из воска янтарные яблоки, желтые груши и связка рыжих ягод, про которые купец твердо заявил, что сие виноград.

– Разве виноград не синий? – скромно поинтересовалась у продавца Феодосия.

– Где же ты, отец родной, видел синие свечи? – язвительно вопросил в ответ торговец.

Портные, сапожники, ложкари, горшечники мало интересовали Феодосию, как, впрочем, и Олексея, пробежали их линии рысью. В образном ряду в лавках сидели с иконами и всякой другой церковной утварью все сплошь монахи да дьяконы, потому обогнула Феодосия его десятой стороной из боязни встретить знакомцев из своей обители. Хоть и отпустили ее в город с благословения, а показывать братьям Олексея лишний раз не хотелось, еще сбрехнет какую глуму или шутку! Поворотила прочь и от соляного ряда, опасаясь попасться на глаза землякам.

Дровяной, сенной, кадушный, смоляной, посудный – ни конца, ни края! Перед кузнечным рядом Феодосию задержал Олексей, которого заинтересовали плиты и слитки, лежавшие перед лавками и на прилавках.

– Чугун, – определял он. – Железо. Бронза. Медь. И листами, и чешуей. Гляди, отцвет какой. Вот так на моих хоромах каменных кровля сиять будет!

– У тебя уж и хоромы есть? – сделав большие глаза, со смиренным видом сказала Феодосья.

– Не есть, так будут. Царевым стрельцам позволяется в нашей слободе свободно владеть хоромами. Кто попроще в звании, тому изба достается, а кто быстро достигает чинов, жалуется за службу грановитыми палатами! А ежели перейду в сокольничьи, вовсе на царевой службе окажусь!

Ох, Олексей, далее ночного караула в своем чете еще и не хаживал, а пожалуйста – «на царевой службе».

– Правда, хоромы положены только семейным, но это дело такое: сегодня холостой, а завтра уж жених.

– Так скоро жениться, так послезавтра разженей можно стать, – заметила Феодосия. – Супруга надо прежде узнать.

– Уже узнал, – глядя со значением на Феодосию, ответил Олексей.

– Тогда ладно, тогда женись, – делая вид, что не разбирает намеков, ответствовала Феодосия.