Шрифт:
– Варсонофий, ты в чудеса веруешь?
– Верую. Как же не веровать?
– А с тобой случались?
– Нет.
Казалась, и Феодосии, и Варсонофию было вполне достаточно сего краткого обмена репликами, ибо оба вновь с удовлетворением замолчали.
Феодосия пребывала в размышлении и то обводила языком гладкие канавки между зубами, то возносила верхнюю губу так, что та крепко подпирала нос, то водила взором по монастырской стене, не видя ее.
С Варсонофием на пару вышли они из обители в город и шагали, погруженные каждый в свои мысли. Сей возможностью – пребывать рядом в молчании, понятном товарищу, братья очень дорожили друг в друге. И коли надо было работать или идти куда вдвоем, неизменно выбирали в сотоварищи один другого. Женоподобная внешность Феодосия, отталкивавшая других братьев, Варсонофия не смущала и даже привлекала: уж лучше с ним дружить, чем быть на побегушках у высокомерного Веньки Травника, поддакивать чванливому Ваньке Греку или оттенять красоту Тимки Гусятинского. Приязнь сдружившихся братьев была молчаливой, а потому зело плодотворной. В сей момент Варсонофий обдумывал самую блистательную оду, каковая только сочинялась в цивилизованном мире. А Феодосия мучилась разгадкой «Вечного жара», увиденного в лавке диковинок на торжище. Более всего терзал ее вопрос: может ли чудо быть создано лицом нехристианской веры?
«Коли @Вечный жар~ привезен буддой китайским, чудо ли то в истинном понимании слова? – озадачивала она свой ум. – От Бога или от дьявола чудесные явления, происходящие в землях нехристианских? Чудо – только доброе событие или всякого рода необъяснимая неожиданность? А коли объяснимая, то вещь сия остается чудом? Можно ли чудо растолковать или то уже будет не чудо, а разгаданная загадка?»
И доразмышлялась Феодосия до дела!
«У нехристей тоже бывают чудесные явления, – пришла она к своему собственному выводу. – Понятно, что творит их Бог, ибо Он един для всех, и для язычника и для африкийца. Но почему тогда Он, Всемогущий, не в силах обратить их в свою истинную веру? Может, и чудеса можно, нужно и должно творить самим?»
Задав себе сии коварные вопросы, не иначе самим врагом хвостатым подброшенные, Феодосия испуганно огляделась, словно прохожие могли прочитать ее мысли, и перекрестилась. Никто мыслей не прочитал. Даже чуткий душой Варсонофий продолжал бормотать рифмы.
– Ладья блистающа и вдохновенные гребцы… Гребцы… смельцы…
В оде Варсонофия весь мир уподоблялся груженой ладье, коя плывет по бесконечному окияну, ибо дует ей в корму Творец. Солнце и звезды, крутясь вокруг ладьи, движутся вместе с нею. Впрочем, идеи, выдвинутые поэтом, самого же его и мучили. Почто приплел он гребцов, коли ладья земная движется дуновением Божьим? А почто они с Феодосием вообще перебирают сейчас ногами по усыпанной ореховой скорлупой деревянной мостовой, коли в силах Его перемещать, что хочешь, чудесным образом?
– Феодосий, – осторожным шепотком спросил Варсонофий. – Почему солнце само крутится, а ноги сами собой не идут? Почему реки сами текут, без нашей помощи, а ладью должно грести в натуге? Почему дубы сами вырастают, а рожь сеять надо?
– Сам об том думал, – обрадованно ответила Феодосия. – Где грань того, что должен делать человек? Может ли делать чудеса? Имеет ли на это право?
– Придумали люди парус и освободили гребцов от тяжкого труда, – вел свое Варсонофий. – Сие – прогресс. Имеет ли человек право на прогресс? Что, как додумается кто-либо усовершенствовать и.... – Он вовсе понизил голос и наклонился к уху Феодосии.
– Ей, разве можно улучшать книгу книг? – ответила ему Феодосия. – А если нельзя ее, то что можно?
После сих загадочных реплик они замолчали, не находя ответов.
Афонская обитель Иверской Божьей Матери зело сильна была на острые и опасные вопросы. Несомненно, сие происходило от обилия иноземных книг, в том числе запрещенных, научных лабораторий и постоянных поездок за границу. Отчасти потворствовал тому и настоятель, игумен Феодор. Вернее, начальство монастырское жило своей начальственной жизнью, пребывая в благодушных иллюзиях относительно твердых порядков на вверенной территории, монахи же – своей, и было в их жизни такое, что стало бы откровением для преподобного. Так, ночами по монастырю бродили книги в затрепанных кожаных обложках с надписями «Начала арифметики», «Вопросы к исповедующимся» и тому подобными невинными заголовками. Удосужившийся же заглянуть под сию обманную обложку обнаружил бы творение неведомого автора вроде «О страстях любовных» или размышления Апулеуса о прелестях любви между юношами. Впрочем, все это читалось исключительно с познавательными целями, а не для греха. А Феодосия, в отличие от Варсонофия, об сих книгах пока вообще не знала.
Вскоре дошли братья до второй от монастыря росстани и, кратко распрощавшись, пошли в разные стороны по своим делам. Куда направил стопы Варсонофий, нам неведомо, а Феодосия собралась подотошнее изучить Москву. (Правда, испрашивая благословения на выход за стены монастыря, Феодосия обещала обследовать лишь храмы для перенятия опыта.)
Сперва пошла она наугад, уповая, что кривая линия куда-нибудь да выведет. Пройдя множество закоулков, задов с плетнями и заборами, притулившихся к церковным дворам хибар нищих и попрошаек, облаянная из-под ворот псами, перекрестившись на все кресты – и храмные, и церковные, и часовные, и домашних молелен, Феодосия в смятении – что, как заплутала? – поворотила на широкий ряд и, наконец, с облегчением достигла ворот Китай-города. Как только прошла она сие проезжее строение, стало ее кидать и толкать, как в жерновах. То и дело кто-то наступал ей на пятки или орудовал локтями. Прокладывали дорогу, давя людей, верховые. Орали на ухо бесчисленные торговцы. Ну чистый Вавилон!
– По ногам-то ровно цепом молотят, – бормотала Феодосия, впрочем, без сердитости.
Улица была усыпана таким толстым слоем скорлупы от лещинного ореха – у москвитов всегда были полные им карманы, – что и мостовой не видно. У жен и девиц орехи были уж надтреснуты. Богатым боярам скорлупу кололи слуги, демонстрируя окружающим (к их вящей зависти) заморские щипцы. Особо ретивые молодые детины картинно дробили лещину зубами, дабы произвесть впечатление на девок.
Пробравшись по толстой залежи скорлуп, Феодосия свернула вправо и оказалась на Никольской улице, о чем известила путницу доска на столбе.
Сперва Феодосии пришлось опасливо пробираться вдоль кабаков, распространявших пьяную брань и вонь сцы из-за углов, мимо ватаги кабацких ярыжек, задиравших прохожих или пристававших с просьбами дать копеечку. После оказалась Феодосия на небольшой площади между двором какой-то усадьбы и задами монастыря, вся стена которого была улеплена ужасными клетями монастырских нищих. Ворота усадьбы – не парадные, а людские – были распахнуты, и виднелись хлевы, кучи навоза, стаи кур, несмотря на морозец, деятельно бродивших по сору, и прорва народу, бранного, крикливого и уже частью хмельного. Наконец, и сие нелицеприятное место было преодолено, и Феодосия вышла на нарядную часть Никольской.