Синенький был неприятен Цыпе, приниженностью, жалкой угодливостью, некрасивой худобой, болезненной бледностью, бедностью, шепотом, ничтожностью, наконец. Цыпу раздражало само его присутствие в доме, сознание того, что вот там, за стеной, притаилось какое-то существо, из-за которого Цыпа чувствовала себя чужой в собственном доме. Ей было неприятно встречаться с ним в коридоре, звать его к столу, выслушивать его «извините» и «спасибо», и вообще он мешал ей жить прежней жизнью, какой бы эта жизнь ни была. И ещё эта его дурацкая манера обращаться к ней как к матери…

Она открывала книгу – но не читалось, она садилась за фортепьяно – но не игралось.

Однажды она поставила пластинку на проигрыватель, сделала звук погромче и закрыла глаза. А когда открыла, увидела Синенького. Всклокоченный, с выпученными глазами и разинутым ртом, он стоял перед проигрывателем с выражением животного восторга на лице, граничащего с пещерным ужасом, и из носа у него текло. Но не успела Цыпа испугаться, как проигрыватель умолк и Синенький без сил опустился на пол.

– Вообще-то это Гендель, - сказала Цыпа. – Хочешь еще?

Синенький кивнул.

Цыпа поставила Доницетти.

Она научила Синенького пользоваться проигрывателем, и с той поры каждый день мальчик слушал Скарлатти и Мусоргского, Вагнера и Дебюсси. Цыпа еще никогда не встречала человека, который переживал бы музыку так, как Синенький. Он заламывал руки, закатывал глаза, плакал, улыбался, топал ногами, чесался или стоял с открытым ртом, беззвучно шевеля губами, а однажды он попросту обоссался.

У прабабушки Еннафы не было ни телевизора, ни радио, но среди соседей были не только старообрядцы, и в домах этих людей звучала музыка. Однако воспринимал ее Синенький, как поняла Цыпа, точно так же, как звук дождя или собачий лай. И только тут, в Чудове, из доисторического звукового хаоса благодаря Генделю и Доницетти, благодаря всем этим заезженным, привычным для нее школьным классикам родилась музыка – мир превыше всякого ума, и мальчик был поражен, и когда он плакал, слушая Скарлатти или Моцарта, он вовсе не кривлялся, не притворялся – он был потрясен всерьез, до дрожи, до переворота сердца, как говаривал в таких случаях дедушка Ценциппер. И благодаря Синенькому музыка для Цыпы вдруг зазвучала как в первый раз, и она вспомнила, как разревелась в детстве, впервые услышав первый концерт Чайковского.

Иногда в гостиную спускалась Варенька. Она садилась в уголке с насмешливой миной, но помалкивала и хмурилась, пока звучала музыка, поглядывая исподлобья то на мать, то на Синенького, а потом молча же уходила.

Наконец Синенький не выдержал и запел. Цыпа услышала, как он подпевает Робертино Лоретти, выводя «о соле мио», и замерла в дверном проеме. Прижимая руки к груди и приподнимаясь на цыпочки, Синенький упивался звуком, млел и грезил, и Цыпа вдруг поняла, что с его голосом, чистым и сильным, она наконец-то осуществит свою мечту и поставит на сцене «Попутную песню» Глинки.

Тем же вечером они стали репетировать. Варенька не выдержала и подсела к ним. У нее был очень хороший голос – Цыпа занималась с дочерью вокалом, а у Синенького голос был сильным и чистым, но лишенным оттенков. Однако в полночь, когда Цыпа сказала: «Ну все, последний раз - и спать», Варенька вдруг взяла за руку и, глядя в его свиные глазки, повела, и он вспыхнул и подхватил, не сводя с нее взгляда:

И Цыпа поняла, что у них все получится.

Они пели каждый вечер – и «Ах ты, степь широкая», и «Однозвучно звучит колокольчик», и «Не отвержи мене», и Синенький с таким отчаянием выводил своим сильным и чистым голосом «внегда оскудевати», что даже у Вареньки перехватывало дыхание, а потом они снова пели на три голоса «Попутную песню». Мерзкая и порочная Варенька держала за руку Синенького, глядя на него безумными голубыми глазищами, а он вытягивался в ниточку и не сводил с нее взгляда свиных глазок, и над ночным Чудовом разливалось и звенело:

А потом Варенька вставала и уходила к себе, а Синенький еще долго сидел на диване, сжимая и разжимая руку, подносил к ее к лицу, вдыхая Варенькин запах, и слышал голос любви, все еще доносившийся из смрадной адской бездны…

– Прошу тебя, - сказала однажды Цыпа дочери. – Ты же должна понимать разницу между «не надо» и «нельзя». Это как раз тот случай, когда – нельзя.

В ответ Варенька лишь с усмешкой пожала плечами.

Незадолго до Нового года хор Чудовской средней школы выступил на областном смотре-конкурсе и занял первое место. Варенька и Синенький пели, держась за руки и глядя друг другу в глаза, полные слез, и зал плакал, восторженно кричал и аплодировал стоя.

Домой вернулись поздно.

Цыпа так переволновалась и устала, что у нее не осталось сил, чтобы постирать блузку и юбку, - она рухнула в постель и тотчас уснула.

А Варенька, поднимаясь к себе, вдруг остановилась на лестнице и поманила Синенького пальчиком, и он охнул и побежал мышкой, а когда вошел в комнату и увидел Вареньку, раскинувшую на широкой постели свои храмы и пажити, упал на колени, подполз к кровати и робко коснулся синими губами Варенькиного роскошного бедра.