Шрифт:
– А я пока картошечки поставлю.
Она вошла к Любиньке и закрыла за собой дверь.
– Он зачем к нам, бабушка? – спросила девушка. – По делам?
– По делам. Кажется мне, что он в тебя это… понимаешь?
– Что понимаешь? – голос Любиньки дрогнул. – Что — это?
– Сама догадайся.
– Больно надо! – вспыхнула Любинька.
– Можно подумать, у нас под дверью очередь из твоих ухажеров…
– Ухажеры! – Лицо Любиньки пошло красными пятнами. – Разве он ухажер?
– А кто же? Я же вижу, не слепая. Неужели не чувствуешь, а?
– У меня еще никогда не было возлюбленного, – ответила шепотом Любинька.
– Ты бы лучше переоделась, – сказала Свинина Ивановна. – Вдруг заглянет — а ты в штанах. Надень юбочку… ножки-то у тебя — огневые, зачем их прятать… мужчины ножки любят…
– Какую юбочку? – с дрожью в голосе спросила Любинька.
– Синенькую, – сказала Свинина Ивановна. – И чулочки. Сама найдешь?
Раскрасневшаяся Любинька кивнула.
Люминий быстро починил проводку и сел за стол. Ел он быстро, жадно, много. Стакан самогона проглотил махом.
– Ты закусывай, закусывай, Славик. – Свинина Ивановна смотрела на Люминия с жалостью. – Может, колбаски?
– Не, спасибо, тетя Света.
– Постричься бы тебе уж пора…
– Угу, – ответил Люминий с полным ртом.
– И рубашку не менял неделю. Жениться тебе надо, Ростислав. Уж больной легкий ты человек, без тяжести.
– Ну… – Он залпом выпил второй стакан самогона. – Куда спешить? Успею еще.
За стеной что-то упало.
– Чего это там у тебя? – спросил Люминий, ковыряя пальцем в зубах.
– Любинька, – сказала Свинина Ивановна. – Как услышит тебя, все роняет, места себе не находит…
– А.
– Волнуется, – многозначительно добавила Свинина. – Все спрашивает: а когда Славик придет? А почему не приходит? Все Славик да Славик… один Славик у нее на уме…
Люминий смущенно усмехнулся.
– Вижу я… – Свинина Ивановна легла грудью на стол и понизила голос. – Вижу я, что влюбилась она в тебя, Ростислав, аж до смерти…
– Ну на хер… – Люминий пригладил волосы. – Мы с ней почти не разговаривали…
– Так вот и поговори! – вскинулась старуха. – Поговори! Ты чего теряешь? Ничего не теряешь. А девушка волнуется, бессонница у нее из-за тебя. Поговори, успокой…
– Правда, что ли?
– А какая мне выгода врать? Я никогда не врала. Я даже в милиции не врала.
Люминий молчал, насупив брови.
– Ну так что?
– Что-что… Анька ж у меня…
Анной звали глухонемую Муму.
– Анька — это Анька, а Любинька — это Любинька, – возразила Свинина Ивановна. – Они друг дружке не мешают. Поди, поди, поговори с Любинькой… – Она снова понизила голос. – Я вам, Славка, двести тысяч дам. А Муму твоя пусть тут вам помогает… постирать, приготовить… люди мы или нет?
Еще вчера Свинина Ивановна и помыслить не могла о том, чтобы такое предложить мужчине, но ведь вчера она не знала, что жить ей остался год, а может, и меньше.
– Поговори, Слава. Сердце у тебя золотое, а денег я дам, не сомневайся. – Вздохнула. – И будь проще, не ходи вокруг да около — времени у нас не осталось.
Любинька и Люминий сидели на диване. Люминий знал, как вести себя с глухонемой банщицей Муму, женщиной взрослой и опытной, а вот как вести себя с невинной слепой девушкой — это ему было неведомо.
– Жувачку хочешь? – спросил он с натугой.
– У тебя какая?
– С апельсином. – Во рту у Люминия пересохло. – А есть с мятой.
– Давай с апельсином.
Несколько минут они сосредоточенно жевали резинку. Любинька была в короткой юбочке и в тесной блузке, и Люминий искоса поглядывал то на ее пышные гладкие бедра, то на грудь в разрезе блузки. Он не знал, как приступить к делу. Ему было страшно.
Свет вдруг мигнул и погас. Такое часто случалось. Люминий с облегчением вздохнул и придвинулся к Любиньке.
– Ты стихи любишь? – спросила девушка блеющим от волнения голосом. – Я много стихов наизусть знаю…
– Мы Пушкина проходили, – сказал Люминий, с трудом ворочая языком. – Когда в школе учились…
Любинька отвернулась, подняла лицо к потолку и запричитала:
Я люблю тебя, родина светлая, Ты самая моя заветная. Я люблю тебя, родина милая, Ты самая моя красивая!– Супер, – сказал Люминий.
– Это я написала, – с вызовом сказала Любинька.