– Сама?

– Сама.

– Ну ты даешь..

Люминий решил положить ладонь на Любинькино колено, но тут загорелась лампочка под потолком.

Девушка вдруг схватила его за руку. Ее рука была потной и дрожала, и эта дрожь тотчас передалась Люминию.

– У меня много стихов, – сказала Любинька. – Хочешь еще послушать?

– Давай. – Люминий прокашлялся. – Люблю стихов.

Любинька с выражением, размахивая руками и топая ногой, стала декламировать:

– Надо же, – сказал Люминий. – Ты все это сама, что ли, придумала?

– А кто же.

– Как в книжке.

– Правда? – обрадовалась Любинька. – Я каждый день пишу по стишку, а иногда больше…

Иногда как начну писать, так и пишу, и пишу…

Свет снова погас, и Люминий наконец осмелел и попытался обнять Любиньку. Она снова задрожала, и Люминий тоже задрожал, не зная, что делать дальше.

– Хочешь еще жувачку? – спросил он.

– Я эти жувачки могу с утра до вечера жевать, – с трудом выговорила Любинька. – Как дура какая-нибудь, жую и жую, жую и жую…

Вспыхнул свет. Любинька сидела на диване рядом с Люминием, чуть подавшись вперед, вся потная, пахнущая лошадью. У Люминия от страха начала болеть голова. Ему снова захотелось положить ладонь на Любинькино влажное колено, но рука не слушалась.

– У меня много жувачек, – наконец выдавил он из себя. – Я тебе каких хочешь принесу.

Любинька вдруг засмеялась и толкнула Люминия бедром. Он в ответ легонько толкнул Любиньку и хрюкнул от волнения. Она снова его толкнула и тоже хрюкнула, он — ее. Несколько минут они так и толкались, хрюкая и давясь смехом.

Свет снова погас.

– А я знаю, что ты сейчас делаешь, – сказала Любинька. – Я хоть и не вижу, но чувствую.

– Как это?

– У слепых такое особое чувство есть… мистическое чувство…

– И чего я сейчас делаю?

Люминий скорчил рожу и выжидательно замер.

– Сидишь. – Любинька сделала паузу и произнесла замогильным голосом: – Ты сидишь рядом со мной.

– Надо же…

– Я, например, знаю, про что ты сейчас думаешь. Хочешь скажу?

– Давай…

– Нет, не скажу.

– Да ладно, обещала ж.

– Ладно. – Любинька понизила голос. – Тогда закрой глаза.

– Зачем глаза? И так темно.

– Закрой, а то не скажу.

– Закрыл. – Люминий зажмурился. – Честно — закрыл.

– Ты думаешь про меня, несчастный, – прошептала ему на ухо Любинька.

– Ни хера себе!

– Угадала?

– Ну да! Как это у тебя получается?

– Я же говорила: особое чувство.

– Иди ты…

– А что ты про меня думаешь? – спросила Любинька безразличным голосом.

– Ну разное… ты хорошая…

– Ты тоже. – Любинька содрогнулась от счастья, и от нее еще сильнее запахло потом. – Клянусь кровью.

У Люминия от таких слов закружилась голова.

Помолчали.

– У тебя, наверное, много девушек было, – сказала Любинька прерывающимся от волнения голосом, теребя пуговку на блузке.

– Да нет у меня никого.

– Ох и врун же ты!

– Чего это я врун?

– Потому что врун.

– Ничего я не врун.

– Все равно врун.

Люминий набрал полную грудь воздуха, обнял Любиньку и приложился губами к ее губам. Девушка подалась было к нему грудью, но вдруг отпрянула, вырвалась. Оба тяжело дышали.

Лампочка под потолком снова загорелась.

– Хочешь еще жувачку? – спросил Люминий.

– Я уже объелась ими совсем… – Любинька помолчала. – А ты правда меня любишь?

– Ну… – Люминий вдруг взмок. – Я это, как его… ну, короче, да…

– И я.

– Правда, что ли?

– За свою правду я готова пасть смертью.

– Ну, это… короче, ты за меня пойдешь, а?

– Как это? – прошептала Любинька. – Замуж?

– Замуж.

– По-настоящему? На всю жизнь?

– На всю.

– Мне шестнадцать лет, Славик. Через полгода будет семнадцать.

– Ну и что, что шестнадцать?

– Правда?

– Чего правда?

– Правда-правда?

– Ну я ж говорю… Пойдешь или нет?

– Я согласна. – Любинька прерывисто вздохнула и приложила руки к груди. – Я отвечаю: да. Отныне мое сердце всецело принадлежит тебе, Ростислав. Я твоя навеки. Поцелуй меня.

Он неловко поцеловал Любиньку.

– Нет, не так, – прошептала Любинька, мягко отстраняя его. – Выключи свет. Пусть тьма поглотит нас.