Следующие дни и недели работы не принесли серьезных результатов. Наверное, и пациент, и врач равно виноваты в такой ситуации. Если говорить о фрау Анне, то она полностью отгородилась от меня и зачастую использовала ухудшение самочувствия как предлог, дабы не явиться на очередное собеседование. Чтобы быть полностью честным, должен отметить: по моему убеждению, она действительно полагала, что испытывает невыносимые боли. Пациентка умоляла меня организовать операцию по удалению левой груди и яичников. Что же касается меня, то вынужден признаться, я сильно досадовал на отсутствие содействия с ее стороны, и, очевидно, заразился ее апатией. Фрау Анна однажды сравнила себя с бродячей собакой, которой когда-то бросила объедки, но та оказалась такой истощенной и слабой, что не могла доползти до пищи; она чувствовала себя примерно так же. Иногда я обнаруживал полную неспособность продолжать анализ и ограничивался лишь призывами не помышлять о самоубийстве. Я указывал на то, что в сущности это то же убийство, только замаскированное, и что оно не достигнет цели, поскольку наверняка никак не затронет намеченную жертву — ее отца. Фрау Анна говорила, что только немыслимая боль способна навести ее когда-либо на мысль о том, чтобы покончить счеты с жизнью. Во время наших бесед она рассуждала вполне разумно. Если бы не симптомы крайнего истощения, никто не подумал бы, что она страдает от истерии. Существовала некая непреодолимая преграда на нашем пути, и сознание этого увеличивало мое раздражение. Я подумывал использовать ее сопротивление и неискренность во время сеансов как предлог для прекращения лечения, но, откровенно говоря, у меня не хватало духу пойти на такое, поскольку, несмотря ни на что, пациентка соединяла в себе яркую индивидуальность, образованность, развитый интеллект и внутреннее стремление к правдивости.

Затем произошло печальное событие, которое могло бы стать идеальным поводом для того, чтобы прервать лечение: неожиданная смерть одной из моих дочерей. [6] Кто знает, не явилось ли мое угнетенное состояние за несколько недель перед этим своего рода подготовкой? Но не стоит рассуждать о вещах подобного рода; хотя тот, кто склонен к мистицизму, может задаться вопросом, что за скрытая травма психики Создателя преобразилась в симптомы боли, окружающей нас повсюду? Поскольку я не привержен иррационализму, мне остается лишь сетовать на злой рок, «Fatum & Ananke». Когда я вернулся к своей работе, то обнаружил среди бумаг письмо от фрау Анны. Кроме соболезнований по поводу моей утраты и сообщения о том, что они с тетей отправилась ненадолго отдохнуть в Бад Гастейн, [7] здесь имелось упоминание о сновидении, которое мы с ней разбирали несколько недель назад:

«Меня чрезвычайно беспокоил элемент предвидения в моем сне. Я не стала бы упоминать его, но уверена, что Вы также о нем не забыли.

Тогда я была наполовину убеждена в том, что человек, получивший телеграмму, это Вы (по крайней мере, частично), но, зная, как сильно Вы любите всех своих дочерей, побоялась напрасно волновать Вас. Я уже давно подозревала, что, наряду с другими злосчастьями, „страдаю“ так называемым ясновидением. Я заранее знала о гибели двух моих друзей во время войны. Я унаследовала свою способность по материнской линии, во мне явно говорит примесь румынской крови. Однако она отнюдь не приносит мне радости, — скорее наоборот. Надеюсь, я не расстроила Вас еще больше.»

Не хочу комментировать утверждение фрау Анны относительно ее «предвидения», упомяну лишь, что о печальной новости меня действительно известили телеграммой (впрочем, так делают почти всегда). Представляется вполне возможным, что болезненно-чуткий рассудок пациентки уловил на подсознательном уровне мою обеспокоенность за дочь, живущую далеко от родителей с маленькими детьми, когда вокруг часто вспыхивали различные эпидемии.

То, что произошло с фрау Анной по возвращении из Гастейна, явилось полнейшей неожиданностью и противоречило законам логики. Причем до такой степени, что, будь я не ученым, а беллетристом, наверняка поостерегся бы испытывать чувство меры читателей и не включил в свой рассказ описание следующего этапа терапии.

Опоздав на пять минут, она впорхнула в комнату с беспечным видом дамы, желающей быстро поприветствовать знакомого и поспешить на свидание с другом, чтобы вместе отправиться в театр или пройтись по магазинам. Она щебетала со мной звучным вибрирующим голосом, не осталось и следа от привычного задыхающегося полушепота. Пациентка набрала около двадцати фунтов веса, приобретя, или вернее, восстановив таким образом все физические атрибуты женственности. На щеках горел здоровый румянец, в глазах поблескивали веселые огоньки. Она носила элегантное, несколько кокетливое платье, умело наложенная косметика весьма оживила ее лицо. Короче говоря, перед нами предстал не болезненно худой, угнетенный и мрачный полу-инвалид женского пола, а привлекательная, слегка игривая юная леди, пышущая здоровьем, полная энергии и бодрости. И без ее слов было совершенно ясно, что все болезненные явления бесследно исчезли.

Я часто проводил отпуск в Гастейне, но не припоминаю ни единого случая, когда горячие источники оказывали столь волшебное действие. Я выразился в таком духе, ворчливо добавив, что возможно мне следует бросить свою практику и устроиться туда сторожем. Она буквально взорвалась хохотом, затем, вспомнив о моем несчастье, смолкла с виноватым видом, чувствуя неловкость из-за своего неуместного веселья. Я заверил пациентку, что мне очень приятно видеть ее в добром расположении духа. Вместе с тем, стало ясно, что истерия вовсе не сдала позиции, просто поменяла направление удара. [8] Если ранее она иссушала тело приступами жестокой боли, но не трогала рассудок больной, то теперь оставила в покое плоть, чтобы овладеть разумом. Безудержная болтовня пациентки вскоре заставила сделать вывод о дикой бессвязности суждений. Ее веселость напоминала юмор солдат в окопе, обменивающихся бесшабашными шутками в ожидании смерти, а попытки поддержать связный разговор перешли в тягучий монолог, словно она спала или находилась в гипнотическом трансе. Раньше она была несчастной и жалкой, но вела себя осмысленно; теперь стала радостной и довольной, но безумной. Речь ее заполняли порождения игры воображения и галлюцинаций; временами рассказ превращался в самый настоящий Sprechgesang, выспренный, полный лирико-драматических оборотов оперный речитатив. Следует пояснить, что, войдя войдя в состав оркестра одной из главных опер страны, она страстно увлеклась этим видом искусств. [9]

Казалось, пациентка не сознает, какое производит впечатление, и по-прежнему пребывает в радостной уверенности, что полностью выздоровела. Не добившись внятного рассказа о том, что случилось в Гастейне, я предложил ей попытаться изложить свои впечатления в письменном виде. Однажды фрау Анна уже охотно выполнила такую просьбу, поскольку увлекалась литературой и не упускала случая заняться беллетристикой, — например, страстно любила писать письма. Однако образец новых литературных опытов Анны, который она преподнесла мне на следующее утро, явился полнейшей неожиданностью. Она с неуверенным видом передала мне книжку в мягком переплете. Это оказалась партитура оперы Моцарта «Дон Жуан». Между нотами, словно некий «альтернативный» текст к музыке, были вписаны ее гастейнские «впечатления»; она даже попыталась имитировать ритмику настоящего либретто, так что ее неуклюжие вирши складывались в относительно связное подобие поэмы. Однако, если бы версию нашей пациентки попытались исполнить в опере, директор попал бы под суд по обвинению в оскорблении общественной морали, ибо то, что она написала, следует назвать порнографией и набором бессмыслиц. Здесь употреблялись выражения, которые можно услышать в трущобах, казармах и клубах для мужчин. Я не понимал, откуда фрау Анна узнала их, ведь насколько я понял, она не посещала такие места.

Просмотрев записи, я мало что извлек из них, разве что увидел реминисценции некоторых ее навязчивых галлюцинаций и яркий пример перенесения. [10] В ее фантазии место Дон Жуана занял один из моих сыновей, которого, разумеется, пациентка никогда в жизни не видела. Совершенно ясно, что таким образом она выразила желание занять место моей потерянной дочери, породнившись со мной. Когда я указал на это, фрау Анна смущенно сказала, что просто пошутила, «чтобы немного развеселить вас».