Мансуров молчал, глядя поверх головы Грязнова.

— Дело против вас будет прекращено. Но что касается вашего брата, то все остается по-преж­нему. Состояние Панкратова тяжелое, если он не выживет, вашему брату грозит самое худшее...

— Вы об этом уже говорили. — Мансуров по­молчал и добавил: — Я думал, что вы хороший человек, Вячеслав Иванович...

— Разочаровались?

— Ваши условия? — Губы Мансурова дрогнули.

— Вы их слышали.

— Пленные? Сорок человек?

— Сделайте мне такое личное одолжение, — сказал Грязнов, глядя прямо в глаза Мансурову.

— Но вы же понимаете, что это невозможно. Пленные находятся по деревням, их прячут, ис­пользуя как работников...

— Но если пройдет слух, что появился дядя с тугой мошной, который платит хорошие деньги... Мне ли вас учить, господин Мансуров?

— Это очень большие деньги. — Лицо Мансу­рова потемнело. — Просто не знаю. Придется брать кредит.

— Я вас очень прошу, — наседал Грязнов. — Коля Панкратов очень плох... Молитесь вашему Аллаху, чтобы он остался жив.

— Но я уже дал кое-какие обязательства вашим деловым и правительственным кругам. Это миллионные расходы.

— А я прошу о личном одолжении. — Грязнов даже ему нежно улыбнулся.

— Извините, Вячеслав Иванович, у меня есть пес пит-бультерьер... Вы чем-то сейчас его напо­минаете.

— Уж лучше бы волкодава, — согнал улыбку с лица Грязнов. — А чего это ваш пес на меня похож? Хорошая собака должна быть похожа на своего хозяина.

Какое-то время они оба молчали.

— Наш разговор останется между нами? — спросил Мансуров. — Какие вам нужны гаран­тии?

— А меня о гарантиях вы не спрашиваете? — усмехнулся Грязнов.

— Вам я почему-то верю, — сказал Мансуров.

Солонин подъехал к бельгийскому посоль­ству, когда на часах уже было начало второго ночи. Благодаря инфракрасным очкам, которые он надел еще в автомобиле, Солонин быстро со­риентировался. Перелез через высокий бетонный забор с помощью тонкого троса. Когда был на гребне забора, огляделся. Улица была пустынна, охранники в будке возле въездных ворот курили, и огоньки их сигарет мерцали голубоватыми точ­ками.

Первым делом надо на время вывести из строя электронную сигнализацию.

Солонин включил миниатюрный генератор де­циметрового диапазона. Сейчас у них на экране перловая каша... Сирены садняще ревут, там жмут на кнопки и хватаются за тумблеры, щелкая и переключая... Но вот все прояснилось. Все — чисто. И на территории, и вокруг особняка.

Он недаром мерз в своей машине столько вре­мени. Выследил, как госпожа Мансурова вышла из своего дома, а вот как добралась до посоль­ства, не видел, но представлял себе.

Великая штука этот прибор ночного видения! Чувствуешь себя зрячим в стране слепых либо невидимкой в людской толпе.

Правда, госпожу Фирюзу он толком не рас­смотрел. Тогда на приеме, краем глаза заметил, что она довольно изящна, но не от природы, а скорее от усиленных занятий аэробикой, от кото­рой эти богатые бездельницы тащатся, как преж­ние скучающие барышни тащились от танцев на балах.

Цепляясь за выступы на стене особняка, при­жимаясь к стене всякий раз, когда тусклый зра­чок телекамеры бездумно смотрел в его сторону, Солонин забрался наконец на крышу, потом через слуховое окно на чердак. Здесь пахло, как пахнет на всех чердаках мира, начиная от хрущоб и кончая посольскими особняками, — запусте­нием и пылью. Здесь было очень тепло, почти жарко, так что пришлось ему расстегнуть куртку. Он отмерил, согнувшись, чтобы не удариться го­ловой о скат крыши, девять метров.

Атташе, или кто там он по чину, живет где-то здесь...

Виктор быстро собрал миниатюрную дрель, предварительно подключив ее провода к кабелю. Чуть-чуть поискрило, когда закрепил на обна­жившихся проводах «крокодилы», и дрель то­ненько завизжала.

Это был ответственный момент. Не дай Бог, если на спящих, если только они спали, посып­лется штукатурка. Обороты у дрели сумасшед­шие, но все равно даже пылинка не должна про­сочиться.

Наконец тончайшее сверло провалилось в пустоту, он быстро его втащил и замер. Кажется, не заметили. Он вставил в отверстие припасен­ную оптическую нить из стекловолокна. Такую штуку обычно вставляют в кишечник больному при операции.

Вот они, голубчики. Самому смотреть — неза­чем да и противно. Присоединил портативную видеокамеру. И решил передохнуть.

Закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать.

Впервые он увидел госпожу Мансурову обна­женной и почему-то при этом вспомнил о госпо­же Амировой. О ее многообещающей улыбке.

Он привез ей ее возлюбленного из Тегерана. Их почти официальная связь наверняка возобно­вилась, обновленная и потому еще более страст­ная, но этот ее взгляд почему-то не уходил из памяти.