— Да, скоро уже. Беги домой отмываться — работа не волк, в лес не убежит. Давай! — Я протягиваю мальчишке руку.

Схватившись за нее, Эдди пробует одним прыжком выбраться на берег и всем весом ложится на мою руку.

— Не тяни так, Эдди, я упаду! — Но уже слишком поздно. Мои ноги скользят, я теряю опору и с громким всплеском резко шлепаюсь наземь.

— Извини! — ахает Эдди.

Гарри у него за спиной расплывается в улыбке, как-то странно хрюкает, и я понимаю, что он смеется.

— Очень смешно, по-твоему? — Я поднимаюсь на ноги, чувствуя, что ледяная жижа проникла даже в трусы. Подтягиваю брюки, оставляя на них грязные разводы.

Эдди, снова покачнувшись, шагает ко мне, подняв при этом такую волну, что вода переливается через верх моих башмаков.

— Эдди!

— Извини, пожалуйста! — повторяет он, но на сей раз не может сдержать улыбки, да и Гарри смеется громче.

— Ах вы, негодники! Мне же холодно! Вот тебе! — Самым грязным пальцем я провожу Эдди по носу. — Получай добавку!

— Ух ты, спасибо, Рик! А это… это тебе от меня! Подарочек к Рождеству! — Эдди зачерпывает грязи и швыряет в меня. Неряшливая клякса расплывается посередине моего светло-серого свитера, на самом видном месте.

Эдди застывает, словно испугался, что зашел слишком далеко. Я соскребаю с груди часть тины, взвешиваю на ладони.

— Ну, все… ты… покойник! — С боевым кличем я делаю резкий выпад в его сторону.

Эдди, взвизгивая от хохота, несется прочь по берегу и скрывается в кустарнике.

Догнать его не так-то просто, и я вынуждена выбросить грязь и пообещать перемирие, чтобы Эдди подпустил меня поближе. Я обнимаю его за плечи, больше для того, чтобы согреть собственные пульсирующие от холода пальцы. Гарри двигается следом за ним, но вдруг останавливается, привлеченный перебранкой двух дроздов на боярышнике.

— Он идет? — спрашиваю я.

Эдди пожимает плечами:

— Он вечно застревает около птичек и всякого такого… Пока, Гарри! — кричит он и машет ему рукой.

Мы в таком виде, что лучше бы отправиться прямиком к стиральной машине, но подвал заперт, и нам ничего не остается, как войти через парадную дверь. Сапоги мы оставляем за порогом — довольно бессмысленно, потому что и носки на нас насквозь мокрые, с них капает грязь. Бет прислоняется головой к косяку кухонной двери.

— Где же,скажите на милость, вы так вывозились? — ахает она. — А с одеждой что стало! Что вы делали?

Эдди немного не по себе, он косится на меня в поисках поддержки.

— Может, вообразили, что нам опять по восемь лет? — предполагаю я с выражением полной невинности на лице.

Бет сурово сверлит меня глазами, но не выдерживает. Губы ее кривятся в подобии улыбки.

— Ну что, парочка грязнуль, не хотите переодеться перед обедом? — обращается она к нам.

После еды я звоню маме, узнать, как дела, и уточнить, когда они планируют у нас появиться.

— Как вы там? Как Бет? — спрашивает мама небрежным тоном, который мне очень хорошо знаком. Таким тоном, которым она всегда говорит о том, что ее волнует всерьез.

Я делаю паузу, пытаясь понять, далеко ли сестра.

— Она держится нормально. Настроение немного неровное, а так ничего.

— Она что-нибудь говорит? Что-то о доме?..

— Да нет, а что ты имеешь в виду?

— Нет-нет, ничего конкретного. Я так соскучилась, не терпится вас обеих увидеть, и Эдди, конечно. Он там не скучает?

— Шутишь? Он блаженствует! Мы и не видим его совсем — он целыми днями пропадает на улице. Мамуль, можно тебя кое о чем попросить?

— Ну конечно!

— Ты не могла бы поискать открытку с нашим фамильным древом? Помнишь, ту, что прислала Мэри? И захватить ее сюда?

— Хорошо, конечно, привезу, если найду. А зачем она тебе понадобилась?

— Я хочу проверить кое-что. Ты слышала когда-нибудь, что у Кэролайн был ребенок до замужества? До того, как она вышла за лорда Кэлкотта?

— Нет, ничего про это не знаю. И сомневаюсь, что это правда, она ведь вышла за него очень молодой. А с чего это тебя вдруг заинтересовало?