– Пабло, это же общее место! Человек ведь не муха, чтобы плодиться без удержу, ради того только, чтобы запечатлеть себя на лице ойкумены.

– Его дети – штучный товар. Когда их дают сверху – это всё сплошные таланты и гении, а не «лесные волосы», – сказал Иоганн.

– Что такое?

– Трава, в которую только и могут превратиться рядовые двуногие особи, – пояснил наш мудрый Ганс. – Те, которых насильно выпрашивают у Бога или зачинают самовольно. Разве ты, Пабло, не понимаешь, отчего у сумров вечные проблемы с потомством?

– Такое напряжение, такое постоянное балансирование на зыбком канате Прямого Пути, – вздохнула Мари – и тут я внезапно понял, что в ней набухает робкая завязь, плод стараний Волка Гарри.

– Короче. Мы всё приняли и обсудили или у Леса есть что еще нам сказать? – спросил я. – Почему, кстати, с нами говорит он, а не его Посредник?

Такие вещи сумрам полагается угадывать, только я хотел чёткого, недвусмысленного подтверждения. Должен ведь оставаться смысл и у разговора.

– Его забрали в малый город, Пабло, – сказал Хельмут.

– Силой? Не верю.

– Пошёл по доброй воле.

– Чудно и чудненько. Я думал, что не совсем то ловлю.

– Вот именно, – кивнул Гарри. – А вот ради чего он выказал эту своеобразную волю, мы не знаем.

– Значит, необходимо узнать, – ответил я. И тотчас понял, что был главой обсуждения. Что сам и вполне добровольно решил заслать в гущу конфликта свою дорогую персону.

– Верно говоришь, – кивнул Ганс. Будущий отец с легким злорадством улыбнулся, Амадей ограничился сухим кивком, Мари тоже, Абсаль…

– Я тоже должна, – сказала она. – Деревья и травы куда охотнее доверятся мне, чем тебе, Хайй.

– И я пойду с вами, – прибавил Хельмут. – Не дело оставлять вас без пригляду, как бы сильны вы ни были.

Вопрос о том, как он будет по дороге питаться, практически не стоял: как он сказал, в вольном лесу всегда найдется что на зуб положить. А на крайний случай… хм… его поддержу я. Тоже привычное занятие.

Что хорошо в «сумрачной» среде – никаких недомолвок и никакой бюрократии. Собираемся и идём. Ибо летаем мы с дочкой только по вдохновению, а Хельмут и вообще никак. Собрали свои тощие котомки от фирмы «Экспедиция»: топорик, точило, смена белья, кусок душистого мыла, флакон крепкой туалетной эссенции, стилет в ножнах. Последнее – на случай, если язык намозолишь. Оделись во всё прочное, благо вещи по большей части оставались у нас на старой квартире. Поверх всего я накинул на себя мой верный несносимый дафлкот, Абсаль укуталась в толстенную пуховую шаль с завитушками ворса – на сей раз никаких юбок, толстая куртка, шаровары и башмаки уныло-защитного цвета. Зато Хельм оделся как на парад или эшафот: высокие ботфорты, накидка чёрной с серебром стороной кверху, а за спиной – самый лучший из его многообожаемых двуручников. У них у всех были имена, выгравированные рядом с эфесом, так вот этого шевалье без страха и упрёка звали Лейтэ. Как туманно пояснял Хельм, – оттого, что на солнце по нему то и дело пробегают радужные всполохи.

– В самый раз через глухой кустарник прорубаться, – заметил я с иронией.

Он посмотрел на меня с иронией куда большей:

– Анди. (Это была всё же любимая кличка.) Ты как думаешь, я сюда из своего Золотого Средневековья пешком топал? Через все столетия?

– Ты о чём?

– Что за всё это пространство-время и мимолётной транспортировке можно выучиться. Интуитивно этак.

Удивительное рядом, что называется.

– А ты знаешь, куда?

– Девочка вон знает. Это как по лучу…

– Лес умолк, но оттуда идут жалобы, Хайй. И хорошо, что это одно такое место.

А потом мы всё-таки не взвились соколом в подпространство, а вышли за пределы города.

По утрам уже до самого полудня стояли заморозки, оттого размокшая от моросящих дождей земля мигом становилась плотной и звонкой, на лужах хрупал ледок, застывший концентрическими разводами, а бурые с красниной листья, что еще держались на ветках, по краям одевались куржавелью – так называла кружева инея одна моя добрая знакомая с деревенскими корнями. Каждая травинка была обведена жемчужной рамкой, в которой стояла крупитчатая, крупнозёрная радуга. Ягоды на кустах рябины тлели переливчатыми угольками. Я то и дело восторженно толкал под локоть то Абсаль, то Хельма, но первая только немо улыбалась, а второй слегка хмурился в недоумении. Для девочки каждый миг был еще большим пиршеством красок, чем для меня, а наш бодигард… что же, глаза у него по-прежнему были обыкновенные человеческие – и только. Никакой узорной вуали на мире. Всё чётко, как в аптеке.

Постепенно темнота сгущалась в небе, под ногами многоголосо поскрипывали иглы – толстый пружинящий настил. И тут я понял, что мы давно уже идём под ветвями огромных хвойных деревьев с тускло пламенеющими стволами и кроной, сомкнутой в единую массу. Здесь была ранняя осень, однако лиственный подлесок был наг, узловат и гол, как тощие стариковские руки. Мне показалось, что он хотел задержать нас, я даже крикнул в душе, чтобы он не мешал.

– Весной не проснётся, – заметил Хельм, ловко подсекая ветки мечом у самого корня. – Проходите уж. Теперь недолго осталось.

Как он вывел нас не просто в глубь Великой Пармы, но буквально к самому месту – я не понимал.

– Бывал тут раньше? – спросил я.

– Много где, – меланхолично ответил он. – Кое-какие штуки будто проволокой в небе чертятся.

– Ты о чем, друг?

Но лес внезапно расступился – вернее, распахнулся, как занавес, – и в проблеске яркого солнца мы увидели нечто золотое. Пахнущее свежей смолой. Сказочное.

Это и было то селение, о котором предупреждал здешний Лес.

Вблизи оно выглядело не такой уже легендой.