Пророк распорядился собрать всё сколько-нибудь лишнее и сложить в ямы. Дети очень радовались, когда их позвали бросать туда головёшки и смоляные жгуты.

– Сколько-нибудь солидного оружия у них не было с самого начала, – кивнул Хельм. – Как я и говорил. Только вот не думаю, что этот их предводитель всерьёз думал остановить заразу. Скорее тренировал их послушание.

Верно. Я слегка подтолкнул воображение Миры, и оно нарисовало груды больных на смрадных подстилках и неподвижные трупы. Они тоже наполнили захоронения доверху, только их уже не подвергали огню. У собратьев не было ни сил, ни прямой необходимости.

– Собратья. Не родичи? Хотя, кажется, просто дальние, не только по крови, но и по браку… – подумал я вслух. – Родившийся Пророк означал генетическое клеймо на них всех.

– Хайй, этих людей прогнали. Сначала просто оттеснили, это потом они стали против всего мира.

– Им нужно было получить свою веру, чтобы выжить, – ответил ей Хельм. – Что проку теперь думать, правильная она была или не очень?

А потом мы трое спустились со стены вниз. Чтобы прийти в родовой замок с готовым тактическим планом.

Ворота, конечно, были заложены изнутри на засов, дверцы в них не было вообще, но на одной створе красовался чугунный бублик – еще один знак того, что до железного века здешние утописты уже добрались. Я подошёл и стукнул им в стену, почти не надеясь на быстрый отклик. Но тотчас в другой створке открылось слепое окошечко, оттуда выглянул морщинистый рот в кустиках усов и бороды и спросил старушечьим голосом:

– Чего надобно?

– Мы родичи Доуходзи, – ответил я, слегка отойдя от ворот, чтобы меня смогли разглядеть так же хорошо, как и моих спутников. Надеюсь, картина была успокаивающая. – Он здесь?

– Я могу позвать обоих старшин. Подождите.

Глазок захлопнулся. Позади ворот что-то крепко лязгнуло – я догадался, что старик из предосторожности (или просто для отмазки) вдел в проушины железный дрын.

Ждать оказалось очень интересно: по ту сторону сначала было очень тихо, потом я почувствовал тепло, зашелестели мысли и тонкие голоса, Слабейшие почти всегда являются первыми на место происшествия – они куда больше сильных уверены в своей неуязвимости. Чуть позже пробились в первый ряд здешние долгожители: перед ними очередь к дверному глазку неохотно расступилась, потом ряды сомкнулись вновь. Нас, по моим представлениям, не так боялись, сколько опасались обсуждать вслух.

«Интересно, понимают ли пережившие мор, что мы – их логическое продолжение?», – подумал я, но тотчас же спохватился. Ну да, тех обречённых, кого спасали мои собратья, здесь просто быть не могло: Доуходзи прибыл сюда уже после того, когда пандемия вдосталь поработала над селекцией. Я вообще был уникум и перерожденец. Хельм, возможно, выжил не из-за генов, а благодаря профилактике. И Абсаль – как она связана с родом человеческим в обеих его ипостасях? Сам не понимаю.

Тут замолкло всё и вся, помимо штырей, щеколд и пробоев. Или там чего ещё похожего. Ворота мягко распахнулись.

И к нам вышли оба вождя.

Доуходзи я не знал, но угадал сразу. Далеко не юнец и даже не зрелый муж: он позволил себе состариться задолго до того, как «принял Кровь». Широкоскулое, как бубен, тёмное лицо в рамке серых прядей, тонкий, с горбинкой, нос, сутулая фигура, заточённая в узкий комбинезон из замши с узорами в виде рёбер по всей груди и замусоленными махрами вдоль всех швов, скупые движения – всё говорило о дряхлости почти запредельной. Но вот глаза, узко прорезанные, непроницаемо чёрные, с ясными бликами живого серебра, что выплёскивались оттуда наружу – они были совсем юными и страстными. Только это была не простая человеческая страсть. Такими глазами смотрят на мир, пытаясь объять, гениальные учёные и живописцы, поэты и пророки и… великий шаман Великой Пармы.

А рядом стоял – как я не понял с самого начала! Его родной правнук.

Если старец всем напоминал поросший лишайником камень, то его потомок – прокатанную до прозрачной синевы золотую пластину. Трепетный листок сусального золота, готовый от малейшего дуновения осыпаться пылью. Закатную дорожку на воде, покрытой рябью.

Почти прозрачная – видно насквозь все сосуды – голубовато-белая кожа руки, что придерживает у горла хламиду из мягкой шерсти, и лица в глубокой раме куколя. Локоны чуть желтоватого оттенка – им тесно в этой раме, и оттого они рекой изливаются наружу. Плоский нос, бледно-розовый рот и огромные глаза цвета дождя. Черты изнеженной японской гейши, вполне отвечающая этому бескостная грация…

И невероятная духовная и физическая сила. Я познал это, повторив внутри себя слова «вода», «река» и «дождь». Нет ничего сильнее воды и нет упорнее, говорил Лао Цзы. Она принимает любую форму, оставаясь самою собой, дополнял его наш университетский философ.

– Мы пришли на ваш зов, – говорит это существо.

Альбинос. И всё-таки – какая чудесная смесь африканской и азиатской рас!

– Абсаль, – отвечаю я. – Хельм. Пабло.

– Дженгиль, – отвечает Доуходзи. – Мой сын.

– Доуходзи, – говорит юный пророк. – Мой отец по крови.