— Кто покрал?

— Да много охотников здесь шастало, — мужик налил чаю себе и Иванову, сел напротив за стол. — Как саранча, прошли… А кто украл, тот и вернул. Сам привез той осенью Богородицу и трех апостолов. И на освящение из Москвы приезжал, молился.

— Совесть проснулась? — насмешливо спросил Иванов. Его опять крутило всего внутри, хотелось уязвить, достать этого спокойного, умиротворенного попа.

— Значит, проснулась, — невозмутимо ответил тот. — В народе совесть просыпается. Пока в потемках бродят, сами не знают, куда идут. А идут-то к нам. Страшно без Бога жить.

— Ты меня поагитируй, может, и я приду?

— А Бог — не народный депутат, чтобы я за него агитировал. Сам придешь, — поп посмотрел на него. — Злой ты сильно. Чего такой злой?

— Жизнь такая.

— Жизнь у всех не сладкая. Да не все злые, — хозяин поднялся, указал на узкий топчан: — Здесь ляжешь. Только учти — рано подыму.

— Не привыкать.

Через приоткрытую дверь Иванов видел, как он стоит на коленях, подняв голову к лампаде, молится просто и обстоятельно, будто говорит с добрым знакомым: про то, как прошел день, как движется ремонт в церквушке, и про нежданного ночного гостя.

Дрожащий свет лампады дробился в серебряном окладе образов…

…вокруг, на сколько хватало глаз, расстилалась плоская снежная равнина, над которой круто выгибался небесный купол. Справа у горизонта небо чуть розовело, выше меняло оттенки от нежно-голубого до непроглядной синевы, слева на ночном небосклоне светились крупные звезды.

Вездеход шел по дороге, обозначенной парами стальных штырей, торчащих из полузасыпанных снегом железных бочек. Молодые солдаты в новеньких, негнущихся шинелях сидели на скамьях вдоль бортов, смотрели в окна.

— Эй, воины, гляди! — полуобернувшись, крикнул ефрейтор-водитель, указывая вправо.

— Куда? — спросил маленький остроносый Чоботарь.

— Куда! — захохотал ефрейтор. — На солнце! Последний день сегодня! Теперь четыре месяца не увидишь!

Над горизонтом, действительно, показался краешек солнечного диска.

— По-осмотри на солнце, — запел водитель, — посмотри на небо, ты видишь это все в последний раз!

— Люкин, — сказал сидящий рядом капитан.

— Намек понял, товарищ капитан.

— А что потом? — не понял Чоботарь.

— Ночь потом. Как у негра — я извиняюсь, товарищ капитан — с тыльной стороны…

— Стой! — крикнул капитан, но водитель уже сам нажал на тормоз.

Вездеход остановился у заваленной набок бочки с погнутой вешкой.

— Эй, воины! — кивнул Люкин, открывая дверцу. — Лопаты там…

Все высыпали из вездехода, подошел капитан, прикуривая.

— Опять? — спросил он.

— Ага… Мишка балуется, — пояснил Люкин молодым, указывая на исцарапанный бок бочки. — Видишь, когти. Чует, собака, человечий дух.

Солдаты подняли и установили набитую камнями и залитую бетоном бочку.

— А зачем это? — спросил кто-то.

— В пургу на ощупь идти… Вот так опрокинет, собака страшная, сверху снегом заметет — и уйдешь в чисто поле, — махнул рукой Люкин. — Весной найдут, когда оттаешь.

— Во занесло… — протянул Чоботарь, оглядываясь, — Медведи гуляют…

Иванов тоже оглянулся в этом холодном, бесконечном, безжизненном пространстве…

Иванов включил свет на кухне, закурил и сел, сгорбившись за столом. В ночном небе мерцали огни города.

Появилась Алла в наброшенном на плечи халате, щуря заспанные глаза, села рядом.

— Ты так страшно скрипишь зубами во сне, — сказала она. — Я просыпаюсь… — она мягко провела ладонью по его волосам. — Тебе нельзя все время одному. Надо общаться с людьми…

Иванов молча курил. Алла отняла у него сигарету, погасила.

— Пойдем, — она потянула его за руку, Иванов покорно поднялся.

Они снова легли в темноте — Алла на диване, он на раскладушке. И снова навалилась темнота…

…только дежурная лампа над тумбочкой дневального тускло высвечивала центральный проход в казарме, спинки кроватей и табуретки с аккуратно сложенной формой, отражалась в экране телевизора, подвешенного к потолку в дальнем конце прохода. Сами кровати — по два ряда с каждой стороны — терялись в полутьме, кое-где слышалось еще шевеление, разговоры, смех.

Хлопнула дверь, в казарму вошел конопатый сержант, которого Иванов запер в умывальнике на сборном пункте.

— Говорят, суслов из приемника привезли? — громко спросил он у дневального.