Любаня растерянно провела ладонью по разбитым губам, опустила глаза на пятнышки крови на белом воротничке.

— Дурак… — всхлипнула она, — У меня же кофта новая…

Олег сидел в камере КПЗ, опершись локтями на колени. На соседней койке храпел, раскинувшись во сне, оборванный пьяный парень.

Открылась дверь, пожилой сержант заглянул в камеру:

— Петухов! На выход.

Сержант усадил его около двери начальника отделения. Из кабинета слышались голоса, смех. Вскоре на пороге появилась Белка, за ней улыбающийся майор.

— Лучше вы к нам, товарищ майор! — смеялась Белка. — Пойдем, — кивнула она Олегу.

— Предупреждение на первый раз, — без улыбки сказал ему майор. — Иди. Сестре спасибо скажи.

Белка попрощалась с дежурным лейтенантом — видно было, что она успела познакомиться здесь со всеми.

Выйдя из отделения на улицу, она сняла с лица улыбку.

— Сядь, — указала она на скамейку и села рядом. Устало потерла глаза, достала сигареты. — Олежка, — тихо сказала она, — я тебя прошу — доживи спокойно до армии… Я вытащу тебя отсюда, только доживи до армии, не наделай глупостей, я очень тебя прошу…

Веселый коротышка-капитан с большой головой, посаженной без шеи прямо в воротничок милицейского кителя, деловито листал паспорт. Кроме него за деревянным барьером, делящим комнату надвое, сидел за столом спиной к Иванову длинный лейтенант, что-то писал, аккуратно макая перо в пузырек с тушью.

— Иванов. Олег Николаевич… Ну что же, Олег Николаевич, поздравляю с возвращением, так сказать, к гражданской деятельности, — капитан протянул было паспорт, задержал руку и вдруг, хитро глядя на Иванова, сказал: — А ведь я вас помню, Олег Николаевич! Вы у нас фамилию меняли, нет? Года два назад. Я еще вас отговаривал, фамилия-то у вас была хорошая… Как же… м-м… нормальная русская фамилия…

— Петухов, — мрачно сказал лейтенант, не оборачиваясь.

— Точно! — обрадовался капитан. — Петухов! Я, скажем, сам Дроздов, тоже с птичьим уклоном, и ничего, жив пока… Вот в том году девушка была, симпатичная такая, зовут Катей, а фамилия — Продажная. Ей замуж идти, а она — Продажная! Это я понимаю… Не жалеете еще?

— Нет, — сказал Иванов, принимая паспорт.

У отделения милиции он посмотрел на часы и торопливо зашагал по улице, уже не оглядываясь по сторонам.

Стоял, курил около серого шлакоблочного здания фабрики. Из дверей непрерывным потоком выходили женщины — молодые, старые, совсем девчонки, разглядывали Иванова, хихикали, оборачивались. Иванов долго ждал, наконец зашел в опустевшую проходную. Мужиковатая вахтерша в берете, с петлицами военизированной охраны, разговаривала с пожилой работницей.

— А Люба Зарубина ушла уже? — спросил Иванов.

— Какая Люба? — переспросила вахтерша.

— Зарубина. В пошивочном цехе работает.

— Работала, — поправила пожилая.

Иванов перевел взгляд на нее.

— Выслали ее, — сказала та.

— За что? — потерянно спросил Иванов.

— За то самое, за чем ты пришел, — с неприязненной усмешкой ответила женщина и повернулась к вахтерше…

…Призывники, в одних расшнурованных ботинках, каждый со своей карточкой в руке, стояли в очереди к усталым от мелькания лиц врачам.

— Ребята, пустите, у меня водка дома стынет, — долговязый шут Воропаев, стоящий перед Олегом, нетерпеливо высунулся из очереди.

— Ага, шустрый ты, как электровеник.

Голая толпа медленно кружилась по комнате — от стола к столу, в одном углу измеряли рост, в другом стучали молоточком по локтям и коленям.

— Откройте рот.

Воропаев старательно разинул рот, будто собираясь проглотить молоденькую врачиху:

— Что там, доктор — дембиля не видно?

— Шутить со своей девочкой будешь. Следующий.

Одни призывники шли по коридору одеваться, другие только тянулись навстречу.

— Куда тебя?

— В космонавты.

— Не, правда?

— Ну, в стройбат.

— Да ерунда это, ребята! Откуда покупатели приедут, туда и попадешь…

Люба ждала Олега около военкомата, вопросительно вскинула на него глаза. Олег молча показал ей повестку…

Люба первая взобралась по пожарной лестнице, открыла окно на втором этаже общежития. Олег залез следом и оказался в большой комнате с жестяными мойками, сушильными машинами и развешенным бельем. Люба выглянула в коридор, обернулась и прижала палец к губам…

Окно уже наливалось синью предутренних сумерек. Постель была расстелена на полу, между четырех тонконогих кроватей.

— Ты меня всего обплакала, — сказал Олег.

Люба подняла заплаканное лицо, виновато улыбнулась:

— Глаза какие-то плакучие… Не пущу! Не отдам! — она снова уткнулась ему в грудь.

— Тише…

— Да пусть слышат! Им какое дело?

— Что тебе завтра будет!..

— Ничего завтра не будет! — плакала Люба. — Завтра не будет! Два года не будет!.. Я с ума сойду!..