Утром они стояли на платформе у электрички с измученными, осунувшимися от бессонной ночи лицами: Люба поодаль, среди провожающих, Олег в строю похмельных новобранцев, одетых в старье, с драными сумками и рюкзаками в руках. Шла перекличка.

— …Иванов!

— Я! — не оборачиваясь, откликнулся Олег. Они с Любой, не отрываясь, смотрели друг на друга.

— Кого нет? Воропаева? — спросил лейтенант.

— Да вон несут! — в строю радостно заржали, глядя в конец платформы, откуда приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного Воропаева, тот размахивал длинными руками и орал: — Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Люби-имый го-о-ород!

Воропаева сгрузили прямо в двери электрички, следом стали садиться остальные. Олег бросил рюкзак на полку, вышел в тамбур. Люба обняла его под курткой и затихла, прижавшись щекой. Призывники торчали из дверей и окон, махали провожающим. Воропаев, чуть не выпадая из двери, орал, как заведенный: — Братва! Бр-р-ратва!! Они не пройдут!!

Металлический голос в динамиках объявлял, что электропоезд проследует до Москвы со всеми остановками, кроме…

— Пора, — сказал Олег.

Люба, не поднимая головы, кивнула.

— Все в вагон, — вышел в тамбур лейтенант. — Давай-давай, родишь сейчас, — он оттащил орущего Воропаева от двери. Оглянулся на Олега. — Девушка…

Олег поверх Любиной головы глянул на него, и лейтенант ушел.

Двери захлопнулись.

— Тебя же с работы выгонят, — сказал Олег.

Люба подняла голову и со счастливой улыбкой сквозь слезы сказала:

— Да наплевать… У меня тетка в Москве. Переночую — и обратно…

У московского сборного пункта — типовой блочной школы, обнесенной блочным забором, со сложенной из тех же блоков будкой КПП — призывников снова пересчитали. Когда их стали уводить внутрь, Люба бросилась к Олегу: — Телефон! Телефон! — она судорожно искала ручку.

— Быстрей, быстрей! — торопил лейтенант.

— Триста тридцать шесть — двенадцать — десять! — закричала Люба.

— Да там неоткуда звонить, девушка!

— Если ты не позвонишь, я буду знать, что тебя нет!..

В вестибюле, коридорах, комнатах, спортзале стояли жесткие скамейки и ряды домкультуровских кресел. Повсюду сидели, лежали, бесцельно слонялись сотни призывников — одного возраста, одинаково одетые в старье на выброс, с одинаково синюшными свежими лысинами и одинаково безликие. В этом огромном муравейнике стоял ровный унылый гул негромких голосов, время от времени по внутренней трансляции выкликались фамилии и номера команд, деловито сновали взад и вперед офицеры со списками в руках, не замечая людей в медленно шевелящейся серой массе.

Старший лейтенант с красной повязкой равнодушно приказал:

— Сумки на стол! — быстро обыскал пожитки, посмотрел на свет, потряхивая, чью-то бутылку с минеральной, предупредил: — У кого увижу спиртное — пеняйте на себя! Ближе Кушки не опомнитесь!

— Кушка — это что? — спросил Воропаев, отходя.

— На севере, вроде, — откликнулся кто-то…

В большой комнате в ряд стояли четыре парикмахерских кресла, четыре усталых парикмахера в хэбэшках быстро, в несколько взмахов снимали с голов «петушки», подсветленные ежики, длинные сальные лохмы, пятый солдат сгонял широкой щеткой разноцветные волосы в угол и отправлял их в большие брезентовые мешки, уже доверху набитые.

— Эй, шеф, ты чего… Сними каракулю-то, — Воропаев, скосив глаза, разглядывал себя в зеркале: на лысине у него остался зигзаг короткой шерстки от уха к темечку.

— Так хорош, — буркнул парикмахер, — Следующий.

Олег сел в кресло.

— Руки к жопе, что ли? Обстриги ровней, говорю, — не унимался Воропаев.

— Уши сейчас обстригу! Вали отсюда, суслик!

Олег угрюмо наблюдал, как оголяется его череп.

Выходя из комнаты, он увидел свою седую прядь в мешке разноцветных волос. В коридоре глянул в зеркало — больше всего он напоминал теперь басмача без чалмы. Стоящий рядом парень водил ладонью по своей колючей лысине, мучительно вспоминая что-то.

— Велюр! — радостно сказал он.

Тут же было что-то вроде буфета, призывники за стоячими столиками пили лимонад и жевали песочные пирожные. За соседней дверью открывалась мойка кухни, солдатик сбрасывал в чан резиновые лепешки геркулеса с тарелок.

Олег нашел в спортзале, сплошь заставленном скамьями, свободное место под баскетбольным кольцом и сел.

— Если вызывают — сразу не ходи, — поучал кто-то соседа, — сперва узнай, куда команда. Если на север или на флот — сиди, молчи, кто тебя тут найдет… Говорят, парень тут два месяца жил, каждую ночь домой бегал. С последней командой уехал…

— Да ну… прокиснешь тут, — отозвались с другой скамьи.

— Торопишься дедушке сапоги почистить?

— Да ребра уже болят — на досках спать.

Между скамейками, вглядываясь в лица, шел парень из калужской группы.

— Как тебя… Иванов? — он наклонился, прошептал: — Выпить хочешь? — отвел полу телогрейки — за пояс была заткнута бутылка «Пшеничной».

Они вышли в вестибюль. Здесь была новая группа, еще не стриженная. На полу, привалившись спиной к стене, свесив голову на грудь, сидел патлатый парень. Дежурный старлей, наклонившись, драл его за уши, пытаясь привести в чувство.