Эванджелина встала. Остин видел ее парчовые туфельки, облегающие узкие ступни, — его гипнотизировала их изысканная женственность. Ему хотелось протянуть руки и провести ладонью по ее лодыжкам, хотелось прижаться к ним губами.

Эванджелина подошла к камину и стала спиной к Гейнсборо.

— Бумаги, которые он оставил, — это всего лишь список имен, насколько я понимаю. Вы уверены, что это те самые документы?

Коммодор медленно приближался к ней, не сводя с нее глаз.

— Конечно, моя дорогая. Они очень важны.

Эванджелина обернулась. Листы писчей бумаги зашуршали в ее руках.

— Но они не выглядят… очень уж важными.

Гейнсборо остановился и улыбнулся, хотя глаза его не улыбались.

— Женщине они могут показаться не очень важными, но уверяю вас: это те самые бумаги. — Он протянул руку. — Вы можете отдать их мне.

Эванджелина молча смотрела на него. Потом, быстро как молния, развернулась к камину и подняла бумаги прямо над огнем.

— Отпустите Остина. — В голосе ее слышалась истерика. А рука, державшая бумаги, дрожала.

— Дорогая, что вы делаете?

Остин вскочил на ноги.

— Эванджелина!..

Тут в дверях появился огромный Джереми. Он зарычал и шагнул к Эванджелине. Та поднесла бумаги ближе к огню. Гейнсборо застонал и отчаянно замахал слуге, давая понять, чтобы он стоял на месте.

Остин шагнул к камину.

— Эванджелина, отдай их мне.

— Нет. Не отдам, пока они не отпустят тебя домой.

Гейнсборо обливался потом.

— Да, конечно, он может идти домой, — сказал коммодор. — Он пришел только затем, чтобы отдать документы. Так что вы можете идти домой вместе.

Эванджелина посмотрела на Гейнсборо, потом — на Джереми и на Остина.

— Боюсь, я вам не верю. Позвольте Остину покинуть дом, а потом я отдам вам эти бумаги.

Мысленно улыбнувшись, Остин пробормотал:

— Я рад, что завтра мы поженимся. Потому что первое, что я сделаю как муж — изобью тебя до синяков за все это.

— Тогда я рада, что мы еще не женаты, — заметила Эванджелина.

Гейнсборо судорожно сглотнул.

— Он будет прав, если накажет вас, девочка. Делайте, как он вам говорит.

Остин же ужасно разозлился. Ведь Гейнсборо знал его пятнадцать лет, и все-таки он принял его слова за правду. Коммодор поверил, что он, Остин, может обидеть такую хрупкую и беззащитную женщину, как Эванджелина.

Ну, может, не такую уж беззащитную…

Ведь она, отважная и неукротимая, видела пиратов и мятежников, охранников испанской тюрьмы и английский фрегат, видела море и шторм, а сейчас готова была пойти на смерть, потому что думала, что так спасет его.

И он любил ее за это.

— Эванджелина, оставь эти бумаги и отправляйся домой.

Она прищурилась:

— Сам иди домой.

Лицо Гейнсборо посерело.

— Ради Бога, Джереми. Возьми бумаги.

Для такого крупного человека Джереми двигался очень быстро. Остин стал перед ним. Слуга замахнулся, но Остин перехватил его руку.

А Эванджелина бросила бумаги в камин, и пламя поглотило их.

Раздался отчаянный вопль Гейнсборо. Спотыкаясь, он пошел к камину, упал на коврик перед ним и попытался схватить бумаги, которые корчились в огне.

Остин оттолкнул Джереми, схватил кочергу и пошевелил бумаги в камине. Но Гейнсборо схватил их и попытался погасить огонь руками. Однако у него ничего не получилось — клочки почерневшей бумаги медленно опустились на ковер.

Гейнсборо завопил:

— Они пустые! Эти тоже пустые! Господи, помоги мне!

Остин же с облегчением подумал: «Наверное, мне придется устроить у себя дома тюрьму, как на корабле, и каждую ночь запирать Эванджелину там, чтобы удержать ее от таких безумных эскапад».

Джереми заревел и ринулся на него. Остин, замахнувшись кочергой, ударил его по плечу. Джереми взвыл и, отбив кочергу, снова накинулся на него.

Зазвенело разбитое стекло, затрещало дерево, и в комнату ввалились двое мужчин. Остин, который боролся за свою жизнь, не оглянулся, но он и так знал, что это Сьюард и лорд Рудольф Уиттингтон. Что ж, этих он тоже посадит в свою тюрьму. А они тотчас же набросились на Джереми, нанося слуге мощные удары, каждый — со своей стороны.

Джереми пискнул, как мышь, попавшая в лапы кошки, и упал на колени. Уиттингтон схватил его за волосы и тут же нанес ему удар в челюсть — как и полагалось в английском боксе. Джереми рухнул лицом на ковер и затих.