А тогда, будто бы, жизнь вновь наладилась. Оклад не очень, но больше, чем у лаборанта в Москве. К своему удивлению, и даже разочарованию, в первое время самого Столетова она видела раз-два в месяц, и то мельком. И обида, и ревность посещали ее: неужели здесь она Столетова как женщина не интересует? Оказалось — не до нее. Буквально за день-два до ее приезда в объединении произошла крупная авария, есть жертвы, важнее — ущерб государству.

Комиссия за комиссией прибывают из Москвы. Ходит слух, что судьба Столетова на волоске, и не только с работы погонят, но и посадят за вредительство:

— Ведь он ни черта не понимает в геологии, — уже открыто говорят и в курилках, и в столовой, — пусть лучше свои звезды считает, тоже нам барин-вертопрах!

В конце апреля Столетова вызвали в Москву, на коллегию главка — окончательно решался его вопрос. До этого времени он ни разу не вышел с Афанасьевой на контакт. А как она переживала за его судьбу, как за родного! И, когда еще до приезда Столетова, пришло известие, что Столетов утвержден, и не как ранее, на год, а сразу на пять лет, Афанасьева одна из немногих, кто радовался без меры.

Приезд Столетова был как стихия, он разом уволил и понизил в должности всех своих заместителей, поставив на их должности тех, кто ему угоден, даже в ущерб производству. Свершив кадровую революцию, зная, что в Москве его более в обиду не дадут — нашел общий язык, Столетов действительно, стал жить, как барин.

На работу он приезжал, когда хотел, обычно часам к одиннадцати. Находил причину, или вовсе без причины, делал взбучку своим замам, а те дальше. Словом, точнее матом — работу налаживал, и, не имея привычки сидеть на одном месте, он, как и в институте, во время деканства, любил ходить по коврам коридора, делая вид, что озабочен состоянием роскошных комнатных растений, будто это его страсть, при этом постоянно курил длинные папиросы «Казбек», и в Москве этого, конечно же, не было, а здесь секретарши, и не одна, ходили за ним: одна с пепельницей, а другая с папкой, готовая в любую минуту записать очередную умную мысль большого руководителя.

А руководитель он, действительно, большой. Тысяча двести работников только в Грозном. Помимо этого, еще три филиала в разных городах региона, плюс экспедиции, две базы отдыха и профилакторий в пригороде Грозного, где с началом лета Столетов на природе проводит большую часть времени и куда теперь два раза в неделю на машине доставляют Афанасьеву, и если шеф «в душе», то гуляет до утра, и ей приходится до утра его ублажать, на скрипке играть, разве что не танцевать.

Правда, все не за просто так — интерес обоюдный, и вообще у них много общего пережитого, и не зная никого в этом городе, она тянется к Столетову; с ним весело, роскошно. И он вроде бы без нее скучает. По крайней мере так говорит, а из командировки приезжает, сразу же за ней машину отправляет, и еще дома не побывал, а с Афанасьевой встретиться хочет. И в угоду ей: что ни премии — в ведомости, дефицитный товар — в списке. Да это все ничего, она в Грозном без году неделя, а среди очередников на жилье уже в первой полусотне, под диктовку шефа заявление писала: «как молодой специалист, прибывший для подкрепления кадрового состава из Москвы, и имея больную мать на иждивении, отдельную двухкомнатную квартиру в строящемся ведомственном доме».

Анастасия, конечно же, понимала, что такая ситуация долго продолжаться не может, по крайней мере ей необходимо подумать о своей личной судьбе, и она не раз пыталась заговорить об этом со Столетовым, но он, будто зубы болят, кривил лицо, и всякий раз увиливал от темы, да развязка пришла сама собой.

Будучи пьяным, Столетов рассказывал Афанасьевой о своей семейной жизни, мол, с «необъятной старой» женой у него ничего нет, так — иногда. А как раз в это время родился третий ребенок — Илья. И понятное дело, не без помощи «:добрых людей» явилась здоровенная жена Столетова прямо на рабочее место Афанасьевой. Сказав «сука!», ударила о ее голову папку делопроизводств, и вслед убегающей — «чтоб духу твоего не было здесь!»

Анастасия убежала в общежитие, рыдая, уткнулась в подушку. Даже не открыла дверь водителю Столетова. А вечером, собрав свои пожитки, двинулась на вокзал, купила билет до Москвы и, когда поезд уже подали, задумалась о советских реалиях, ведь трудовая книжка здесь, прописка здесь. Как и на что жить в Москве? И лучше бы уехала, да в последний момент, обдавая ее крепко спиртным запахом, объявился важный Столетов.

В эту ночь он до утра оставался с ней в профилактории, клялся в любви и даже говорил, что с женой разведется, будет жить только с ней, по работе даже повысит. А на утро:

— Ты пока на работу не выходи, посиди в общежитии, а я разберусь кое с чем и все будет хорошо.

Стало еще хуже. Жена Столетова явилась в общежитие, воспользовалась тем, что дверь была не заперта; голос не повышала, потребовала и отсюда убраться.

С уличного аппарата Анастасия позвонила на прямой номер:

— Аркадий Яковлевич, мне стыдно появляться в объединении, выдайте мне трудовую книжку, рассчитайте, пожалуйста.

— Да ты что, Настя! Больше она к тебе на пушечный выстрел не подойдет. Да кому ты, где нужна?! А здесь, уже после Нового Года, двухкомнатная квартира. Не уволю! Я подыскиваю для тебя лучшее место.

Вновь она сдалась, да и выхода не было. Из общежития, правда, не выбыла. А работа новая нашлась, прямо по профилю — руководитель кружка народной самодеятельности при Доме культуры объединения. Работа не скучная, среди молодежи, да оклад значительно меньше, премиальных вовсе нет, и если раньше она и матери деньги отсылала, и даже откладывала кое-что, то теперь еле-еле от получки до получки дотягивает, даже в долг живет.

А со Столетовым так: много раз шофера присылал, сам подвыпив наведывался; и упрашивал, и даже слегка угрожал, дошел до того, что стихи ей написал — все, с прошлым порвано.