Осадки прекратились так же неожиданно, как наступили. Повадки погоды напоминали Лоле первую терцию [36] . Масса людей, пытающихся бороться со стихией, походила на рассерженного могучего быка. Снег выставлял капоте [37] – то желтый с солнечными просветами, то глухой иссиня-черный. Начинал с Вероники [38] , накрывал плащом вселенную, заставлял шевелиться, атаковать, скрести лопатами, кутаться в шарфы. Издевательски смеялся над радостными жителями Мериды. Они разгребли сугробы, восстановили подачу электричества, согрелись. Они решили, что справились. Снег стоял перед ними, склоненный в порта гайоле [39] , но внезапно превращал свою игру в незатейливую чикуэлину [40] . Провожающие холод мексиканцы, словно возбужденный торо, доверчиво засовывали голову в капоте, а их снежный матадор, извернувшись очередной тучей, рассыпался над ними новыми дразнящими движениями, разворачивался неторопливым фаролес [41] и плясал своим ледяным потоком.

Снег оседлал облака и, подобно древнему аристократу, испытывал на прочность быка-человека. Холодные колкие пики настигали людей, прежде чем рогатые шпили зонтов успевали спрятать их от белого покрывала. Живые твари оказались кроткими – они бежали прочь от ударов, робели перед стихией, избегали яростной схватки. И, будто повинуясь всеобщей панике, мольбам и желанию спастись, тучи склонились в последнем реверансе перед соперником и выпустили на арену солнце, которое в считаные часы уничтожило все следы недавнего присутствия грозного пикадора.

На улицах – праздник, на лицах – счастье. В квартире на пятьдесят девятой улице – тоска, а в глазах хозяйки – уныние. Коррида окончена. Тореро покинул поле боя, не завоевав ни единого трофея.

– Трофея? Нет, у меня еще нет, – жалуется шестнадцатилетняя Лола.

– А ты давно выступаешь? – щурится юный тореро из Нима.

– Да всего второй год и пока в помощниках.

– Тю-ю-ю, второй год в «подай-принеси»? Эй, бык, смотри сюда, я здесь, сейчас покажу тебе язык! – обидно кривляется новый знакомый.

– Помощники рискуют больше всех! Защищают матадоров!

– Что-то я не слышал, чтобы публика приходила глазеть на искусство помощников. Или, может, в Испании их тоже удостаивают salida en hombros? [42]

Такой издевки Лола стерпеть не может. Она и сама извелась в ожидании альтернативы [43] , а этот самовлюбленный кретин еще и подливает масла в огонь. Девушка смачно плюет под ноги противного француза и разворачивается, чтобы уйти.

– Погоди! Смотри, что покажу.

Лола глядит на два сжатых кулака.

– Собираешься поколотить меня? – Она делает шаг назад и занимает оборонительную позицию. – Я и сама могу наподдать тебе, понял?

– Понял, – усмехается юнец и торжествующе раскрывает руки. На ладонях лежат два бычьих уха.

Лола не может сдержать зависти:

– Твои?

– Ага, – надменно кивает он. – У меня первый сезон в неофитах – и уже два уха.

Девушка пожирает взглядом вожделенные трофеи. Она знает: самое правильное – сказать что-нибудь скучное, вроде «поздравляю» или, еще лучше, равнодушно пожать плечами и произнести «ну и что». Но Лола собирается стать великим матадором, Лола не привыкла отступать. Она принимает вызов:

– Знаешь что? – Вместо больших глаз на лице узкие черные щелочки.

– Что? – ехидно веселится французик.

– Ты приедешь через год на «Монте Пикайо ищет торреро»?

– Не знаю.

– Приезжай. Я покажу тебе кое-что получше. У меня будет два уха и хвост.

– Да что ты? – саркастически удивляется юнец. – А если не будет?

– Тогда выйду за тебя замуж и нарожаю кучу ребятишек.

– Ну-ну! – гогочет неофит. – Смотри не обмани. Буду ждать.

Он уходит, Лола снова плюет ему вслед и шипит:

– Идиот. Я же пошутила.

– Шутки здесь неуместны, Долорес. – Дон Диего берет гильотину, поднося ее к ароматной кубинской сигаре.

Лола зажмуривается, будто собеседник собирается обезглавить ее.

– У тебя серьезный материал, я бы даже сказал, трагедийный. И вдруг такие нелепости.

– О чем вы?

Девушка не понимает, где опять допустила промашку. Материал кажется ей отменным. У нее получилось настоящее документальное кино. В нем есть всё: и исторические справки, и хроника, и сильные кадры, и проникающий в душу текст, и цепляющее название «Пробежка за смертью»… Лола потратила целый месяц на съемки, разрывалась между Меридой, Мадридом, могилами погибших тореадоров и лабораторией, в которой Флеминг изобрел свой спасительный пенициллин. Она провела несколько суток возле Лас Вентас, прежде чем научилась спокойно рассказывать о тех, памятники кому стояли за ее спиной, не обращая внимания на око объектива. Лола уверена, что может гордиться своей работой. Она не ограничилась упоминанием известных всем имен Манолете и Хоселито [44] . Более того, список, медленно проплывающий на экране в конце фильма под траурный марш Шопена, включает не только шестьдесят три фамилии матадоров, навсегда оставшихся на арене. Она провела немало часов в архивах, но отыскала более трехсот имен давно забытых бандерильеро, пикадоров, помощников и церемониймейстеров. Лола уверена, что эти пять минут экранного времени – кровавые буквы на черном экране, уходящие в вечность под звуки произведения, посвященного жертвам русско-польской войны – войдут в историю. В фильме нет ни одной случайной фразы, ни одного проходного кадра. Она даже музыку подбирала так скрупулезно, чтобы не осталось ни одного равнодушного зрителя. Лола отказалась от Бизе – «слишком обыденно и понятно», от тематического пасодобля – «искусственно и нарочито весело». Остановилась на музыке, далекой от темы корриды, но выбрала именно ту, в которой светлые лирические ноты сочетаются со скорбными паузами и вздохами скрипки, неторопливое звучание превращается в нарастающий тревожный гул, мужественные образы рассыпаются в драматических интонациях и открывают картины неравной борьбы. Лола проделала титанический труд, Лола два дня не выходила из монтажной, Лола устала, Лола не видит ни одной нелепости, ни одного промаха в своей работе.

– О чем вы, дон Диего? – растерянно повторяет она.

– Во-первых, Шопен… Какое он имеет ко всему этому отношение?

– Лично Фредерик – никакого, но музыка его кажется мне весьма подходящей, – пытается шутить девушка.

– А мне нет, – сумрачно выпускает дым главный редактор.

– Вы можете спорить со мной, но будете ли вы спорить с признанными гениями? Например, Лист писал об этой музыке, что «поистине нельзя было найти других звуков, чтобы выразить, как оплакиваются великие потери».