Шрифт:
Катарина щелкает пультом, включая навязшую за последние дни в зубах песню, встает с постели, надевает халат и тапочки, подпевая через силу, будто брезгуя текстом:
…Voil`a mon destin te parler…Te parler comme la premi`ere foisEncore des mots, toujours des motsLes m^emes motsParole, parole, paroleEcoute-moi.Parole, parole, paroleJe t’en prie.Parole, parole, paroleJe te jure.Parole, parole, parole, parole, paroleencore des paroles que tu s`emes au vent… [60]60
Моя участь – разговаривать с тобой… Разговаривать, как в первый раз. Опять слова, всегда слова, все те же слова. Слова, слова, слова. Послушай меня. Слова, слова, слова. Я прошу тебя. Слова, слова, слова. Клянусь тебе. Слова, слова, слова, слова, слова, опять слова, которые ты бросаешь на ветер (фр.). – Популярная песня Далиды и Алена Делона, записанная в 1972 году.
Катарина обожает этот дуэт, она вообще влюблена во французскую эстраду. Антонио всегда посмеивался над ней, уверял, что если бы она получила санкцию руководства, то проводила бы операции в компании Матье и Дассена.
– Представляю, – говорил он, – стоишь ты в своей маске, в руке скальпель, и орудуешь им в такт с динамиками «така-така-така-така-таката» [61] .
Конечно, что еще ему оставалось делать? Только шутить. Французы Катарины вытеснили из фонотеки его итальянцев. И сколько бы Антонио ни старался доказать, что оригинал всегда превосходит копию, его жена и слышать не хотела ничего об Альберте Лупо и Мине.
61
Песня Джо Дассена «Taka-takata».
«Интересно, какие музыкальные пристрастия у Элизы? Что ты теперь слушаешь, Антонио, Бетховена или в твоей спальне воет Элис Купер? Хотя нет, вряд ли. Скорее всего, по утрам тебя будит пронзительный крик белухи».
Катарина входит в комнату Фреда, раздвигает шторы, теребит сонного сына:
– Вставай, не ленись! Опоздаешь!
– Сегодня суббота, мам, – недовольно бурчит мальчишка, зарываясь с головой обратно под одеяло.
– Суббота? – Катарина растерянно спускается вниз.
Прошло уже две недели с момента ухода мужа. Две абсолютно бездарные недели, за которые она выяснила, что Анита больше не хочет ходить в детский сад, Фреда могут исключить из школы за драку, а сама она никому, кроме своих детей, не нужна. Для солярия она слишком образованна, для клиники пластической хирургии – наоборот. Администратору салона красоты платят гроши, в мануального терапевта она переквалифицироваться не сможет, пальцы не те, ну а ортопедов, гипсующих переломы и вправляющих вывихи, в больницах хватает.
Катарина медленно помешивает горький кофе. Сахар она положить забыла, но ложечка механически вращает спираль в миниатюрной чашке, пытаясь растворить вместо белого песка безрадостные мысли.
«Итак. Что мы имеем? Старше меня на два года, на пятнадцать сантиметров ниже и весит больше на десять килограммов. Носит очки, мешковатые джинсы и кроссовки, собирает волосы в тугой пучок, не пользуется косметикой. Так, по описанию Фреда, выглядит специалист по дельфинам. Так выглядит женщина, к которой Антонио сбежал от своей синеглазой, белокурой, загорелой, ухоженной жены. Но почему, черт тебя подери, почему?!»
Катарина снова вытягивает перед собой руки. Так и есть. Снова – пугающий тремор.
– Я не могу больше, – шепчет она, – я просто не могу. Я сойду с ума.
Дрожащими пальцами она нажимает клавиши телефона и, услышав заспанное «Алло», начинает торопливо тараторить в трубку:
– Привет, я хотела…
– Катарина?! – пугается муж. – Что-нибудь случилось?
«Конечно, случилось, идиот! Две недели назад. И ты это прекрасно знаешь. Ты выкинул меня на помойку, а в остальном все прекрасно».
– Нет-нет, ничего не случилось, я просто хотела спросить у тебя…
– Ты соображаешь, который час?
– Прости, мне только надо узнать…
– Семь утра, Катарина! Я поздно уснул.
«Совсем не обязательно сообщать мне, что ты полночи кувыркался в постели!»
– Сейчас ты доспишь! – цедит женщина в аппарат. – Просто скажи, почему ты ушел?
– Послушай, давай как-нибудь это обсудим, ладно? Только не сейчас, хорошо? Как-нибудь в другой раз…
– Просто скажи, что изменилось? Почему ты изменился?
– Я? – В голосе мужа – неподдельное удивление. – Я не менялся, Катарина. Изменилась ты. А теперь, извини, я буду спать.
Короткие гудки усиливают эффект разорвавшейся бомбы, громыхнувшей в голове Катарины миллионом осколков. Через секунду складывается отчетливое осознание событий.
«Теперь я понимаю, Антонио. Вот когда все началось. Вот в чем причина твоего ухода. Но как же так? После того ужасного случая ты первый предложил мне взять отпуск. Ты видел, каких усилий стоит мне работа. Ничего не замечали ни коллеги, которых я то и дело просила заменить меня на сложных случаях, ни медсестры, подававшие мне инструменты (а ведь у меня тряслись руки), ни родственники пациентов, к которым я перестала выходить. Я думала, никто не знает о моей проблеме, я верила: пройдет время, и мне удастся преодолеть себя. Но ничего не получалось. Мои старания и провалы были моей тайной, в которую ты проник. Ты был частью меня, ты все понял без единого слова. Я молчала, мне были не нужны разговоры, я боялась проговаривать страхи, а ты, подчиняясь моим желаниям, превратился в глухонемого. Ты не знал о дрожащих пальцах, о подступающей тошноте перед первым надрезом, о неуверенных движениях, панике и тумане в глазах. Тебе хватило пачки валиума на моей тумбочке, пары беспочвенных скандалов, устроенных Фреду, и нескольких недовольных реплик в твою сторону.
– Может, попросишь пару недель за свой счет? – предложил ты, посмотрев на меня очень внимательно, сообщая своим теплым взглядом все, что мне было нужно: «Не бойся, малышка, я с тобой. Ты справишься».
– Я подумаю, – только и ответила я, хотя в тот же день побежала к главному врачу и выпросила у него даже не две, а целых три недели. Сослалась на чрезвычайные обстоятельства, иначе бы не отпустил.
Первые десять дней я наслаждалась жизнью. Давно у меня не было такого покоя. Я провожала своих домочадцев и заваливалась обратно в сладкую негу пухового одеяла. К полудню вытаскивала себя из кровати и неторопливо слонялась по дому, поливая цветы, убирая постели, перекладывая белье из корзины в стиральную машинку. А в какой восторг приводил меня мой ежедневный маршрут: детский сад, школа, магазин! С одними и теми же улицами, поворотами, домами и мыслями, что надеть, что купить и что приготовить. И никаких эндоножниц, троакаров и лапароскопа.