Шрифт:
– Да нет же. Одно название, послушай, какое: «Атлантический». Звучное, таинственное. Знаешь, что я чувствую? – Соня в волнении накручивает на палец кончики прямых черных волос. – Здесь пахнет затерянной Атлантидой. А в Лос-Анджелесе что? Просто Тихий.
– Океан, моя милая, Мировой.
– Все равно. – Соня зачарованно следит за падающим в воду солнцем. – Знаешь, о чем могут рассказать эти волны? О тайне Бермудского треугольника. А о чем нам поведает молчаливый Пасифик?
– О Марианской впадине.
– Глубокий бездонный желоб. Ничего интересного.
– Слушай, милая, Тихий океан виноват перед тобой только тем, что на его берегу поселилась твоя мать. Я прав?
– Допустим.
– Ты реабилитируешь его, если вспомнишь, что воздух, который он приносит, вылечил Мику?
– Ладно. Но все равно мне здесь нравится гораздо больше. Такой красивый город. Самый лучший на свете!
– Лучше Парижа?
– Намного!
– Ты меня поражаешь. Чем же?
Соня пишет большим пальцем ноги несколько слов арабской вязью.
– Какое красивее?
– Это, – механически указывает Антон на то, что длиннее.
– Вот видишь. Значит, хотя бы названием.
– Ты написала названия?
– Ага.
– Это нечестно, Сонюшка. Парижу не хватает семи букв.
– Адвокат! – надувается она. – Поборник справедливости! Могу я просто влюбиться в Сан-Себастьян без объяснений?
– Можешь, – смеется Антон.
– Вот и отлично. Слушай, – Соня просительно заглядывает мужу в глаза, – а давай больше никуда не поедем, а? Проведем остаток отпуска здесь.
– Не выйдет.
– Тош, ну пожалуйста!
– Надо ехать.
– А я не хочу! Я уверена: ни Памплона, ни Барселона не дотянут своим великолепием до Сан-Себастьяна.
– Естественно, Сонюшка. В Памплоне восемь букв, в Барселоне девять. Разве могут они тягаться с двенадцатью?
– Я серьезно!
– Я тоже, солнышко! Нам обязательно надо двигаться дальше.
– Ладно, давай пропустим хотя бы Памплону.
– Как раз Памплону мы пропускать не должны.
– Почему?
– Сейчас могу сказать только одно: послезавтра самым прекрасным для тебя станет именно этот город.
– Почему?
– Всему свое время.
– Скажи! – требует Соня.
– Ни за что!
– Намекни хотя бы!
– Там проходит одно интересное событие…
– Сан-Фермин? Извини, но святой Себастьян меня по-прежнему привлекает гораздо больше.
– Симпозиум по абдоминальной хирургии.
– Ты шутишь?
– Нет.
6
– Да. У меня все хорошо, – говорит Катарина, прижимая плечом телефонную трубку и продолжая перебирать бумаги.
– Интересный консилиум?
– Симпозиум, малыш. Интересный. Как у вас?
– Нормально. Папа воюет с Анитой и с бабушкой.
– А ты?
– А на меня всем наплевать.
– Фред! – Катарина откладывает листы.
– Правда, мам! Папа только ругается: «Уйди! Не мешай!»
– Не ябедничай, сынок! У папы ответственная работа. Он остался один с детьми на целую неделю.
– Он с бабушкой.
«Не надо было просить маму приезжать».
– Я скоро вернусь, малыш, а пока позови папу.
– Катарина? – Голос у Антонио по-деловому резкий, как будто она оторвала его от важного совещания, а не от спора о том, как нужно мыть сковородки с тефлоновым покрытием.
– Привет. У тебя цейтнот?
– У меня аврал. Анита постоянно ноет, твоя мама нудит, а Фред путается под ногами.
– Хочешь совет?
– Давай.
– Замкни Аниту с мамой друг на друге, а Фреда возьми за руку, вытащи из-под ног и сходи с ним куда-нибудь.
– Куда?
– Не знаю. В кино, в музей, в боулинг… Да какая разница!
– Попробую. Как твои дела?
– Нормально.
– Когда твой доклад?
– Завтра.
– Готовишься?
– Пытаюсь, но, честно говоря, получается плохо.
– Почему?
– Я приехала сюда отвлечься от грустных мыслей, но не могу.
– Ты пытаешься отвлечься от грустных мыслей, сидя в номере и штудируя замысловатый научный текст?
– А что же мне еще делать?
– Хочешь совет?
– Давай.
– Сходи куда-нибудь.
– Куда?
– Не знаю. В музей, в кино, в боулинг… Да какая разница.