Словно поняв недоброе, в переднюю выглянула Варвара Товмасовна.

— Что? — тревожно спросила она.

Работница все же кое в чем разобралась.

— Ваганчика нашего в милицию утянули… Машину угнал… — запричитала она.

Джемма молча смотрела на свекровь, и под этим взглядом с Варвары Товмасовны сходило сияние благодушия и доброжелательности. Лицо ее стало недобрым, серым, напряженным. С отчаянием она охватила пальцами щеки:

— Мой внук…

А потом, широко раскрыв черные глаза, крикнула в лицо Джемме:

— Твой сын!

И Джемма ушла, чтобы не видеть ее и не слышать того, что она еще может сказать.

Отменить званый вечер оказалось невозможно.

— К чему давать людям повод для сплетен? — сказала Варвара Товмасовна. — Главное — чтоб никто ничего не заметил.

Она подкрепилась чашкой черного кофе. Только очень близко знающие ее люди могли уловить темную настороженность глаз на спокойном лице.

Недовольно брюзжа, Ким отправился в отделение милиции:

— Какая-нибудь мальчишеская выходка. Блюстители порядка перестарались. Я его сейчас приведу.

Гости собирались. Звонок, еще звонок…

— Здравствуйте, здравствуйте… Наконец-то мы вас у себя видим. Выглядите чудесно… Да что вы! Как провели лето?

Еще десять минут назад Джемме казалось, что она не сможет произнести ни одного слова. Но слова были такие привычные, что выговаривались сами, и губы тоже улыбались сами.

Кто-то спросил: «А где наследник?» Кто-то ответил: «О, там уже, наверно, свои интересы…»

Джемма улыбалась.

Где сейчас был ее маленький ребенок, «муха в молоке», ее худенький мальчик с пытливыми глазами, ее взрослый красивый сын? Что он сделал, что сделали с ним?

Вернулся муж. Джемма увидела его, когда он уже обходил гостей за столом.

— Да вот задержался… Дела, дела… Даже в такой день — дела! А ты, Серго, похудел, помолодел. Сусанна Артемьевна, берегите мужа, а то как бы…

Варвара Товмасовна следила за Кимом тяжелым, вопрошающим взглядом. Он в ответ покачал головой. Потом они оба куда-то исчезли. Джемма осталась за столом — в неведении, в тревоге. Ей невозможно было пробиться сквозь ряд сидящих людей.

Улыбаясь, она спрашивала:

— С лимоном? С вареньем?

Варвара Товмасовна снова появилась в столовой. У нее ничего нельзя было спросить. Ким отводил глаза.

Как она была одинока, как страшно одинока! Никто не думал о ней.

Звать к себе гостей — означало их кормить, удивлять обилием и разнообразием угощения. Едва убрали со скатерти чай и сласти, как заставили стол закусками, бутылками, блюдами.

Долго усаживались. Долго выбирали тамаду. Пока не выпьют за каждого гостя с длинными тостами, ответными речами, с музыкой, никто не встанет из-за стола. Надо сидеть с улыбкой, от которой легкими судорогами подергивается лицо.

Джемма сидела. Она слушала хорошие слова о себе и о своем муже. Она пила за здоровье своего сына.

В двенадцатом часу прозвучал резкий звонок. Запоздалый гость? Кого не хватает?

Варвара Товмасовна обвела стол округлившимися в тревоге глазами. Потом заулыбалась.

Это, наверное, Софик. Ну, ее можно извинить за опоздание. Человек на такой работе… И у нас она запросто. Девчонкой была — не выходила из нашего дома.

Джемма знала, что Софик не придет. Джемма не звала ее на свой праздник. Но вошла Софик. Она стояла, опершись рукой о косяк двери, ослепленная ярким светом лампочек, блеском хрусталя, оглушенная нестройным шумом голосов и звяканьем ножей и вилок.

— Гром, разразись над моей головой! — негромко сказала Софик. — Что это, праздник у вас?

Навстречу желанной гостье торопилась, переваливаясь на ходу, Варвара Товмасовна.

— Ну, наконец-то, наконец-то… А мы уж ждали, ждали — да сели за стол без тебя.

Софик смотрела мимо нее.

— Где твой сын? — резко спросила она у Джеммы.

Сразу стало тихо. Джемма поднялась с места.

Спасением был гнев, прозвучавший в голосе Софик.

Джемма сразу забыла чужих людей, сидевших за столом. Голос Софик снял мучительное напряжение с ее лица, губ, сердца. Она зарыдала.

Варвара Товмасовна повторяла:

— Это ничего, ничего…

Кто-то закричал:

— Воды, воды дайте…

Джемма отстранила все руки. Она шла к Софик. И Софик увела ее в спальню и закрыла дверь.

— Что ты теперь плачешь? — непримиримо опросила Софик. — Иди веселись, развлекай гостей. — И она снова страстно повторила старые народные слова, выражающие крайнюю степень удивления и возмущения: — Гром, разразись надо мной! Что вы за люди!

— Софик, что он наделал? Что он сделал, Софик?