В первую же неделю мсье Бюффлие организовал небольшой прием, чтобы успокоить родителей относительно своих педагогических планов: никаких дальних поездок (шучу!), будем ставить спектакли, займемся грамматикой и математикой.

У мамы тогда был грипп, а папа работал в ночную смену, поэтому на собрание пошла сестренка Нана и объяснила мсье Бюффлие, какой я выдающийся ин­теллектуал. Я, правда, при этом не присутствовал (На­на спровадила меня в буфет за бутербродами и лимо­надом), но, судя по всему, мои таланты они обсудили чрезвычайно подробно…

В последующие дни моя сестренка была неодно­кратно замечена в лимонном «багги» нашего учите­ля, и что-то подсказывало мне, что обсуждением моих школьных успехов дело не ограничивалось.

У Наны и раньше не переводились поклонники, иногда их бывало сразу несколько, а теперь она все время проводила с одним-единственным, и мне это не слишком нравилось, потому что прежние ее кавале­ры были со мной очень щедры, и то, что они часто ме­нялись, вполне меня устраивало: один катал меня на мотоцикле, другой, торговец анисовкой, дарил ста­канчики для ручек с квадратным дном, третий возил нас в Куршевель кататься на лыжах и угощал какао…

А мсье Бюффлие совершенно не занимался моим досугом. Какая досада!

Когда Жожо достал посреди урока свою штуко­винку, мы сразу поняли, что ничем хорошим это не кончится.

Бабочки-белянки липли к стеклам аквариума, мсье Бюффлие, повернувшись к доске, рисовал трехмер­ные фигуры, а посреди класса сидел Жожо и, пуская слюни, тряс своей пиписькой.

Я вообще считаю, что Жожо не виноват: несладко начинать жизнь с такими родителями, как у него. Он не был плохим, он просто был не похож на других, и мы его таким любили.

Мсье Бюффлие тоже не стал его наказывать. Он присел на корточки около его парты, положил ему ру­ку на плечо и сказал:

– Хватит, мой мальчик, будь добр, застегни ширинку.

Потом урок продолжился, и Жожо вместе со всеми стал разглядывать трехмерные фигуры.

Мсье Бюффлие, конечно, не догадывался, чем все это закончится, потому что понятия не имел ни о се­мействе Баччи, ни о докторе по неблагополучным де­тям, и, когда вдруг выяснилось, что Жожо с нами больше учиться не будет, наш учитель загрустил…

Баччи, конечно, была та еще семейка. Мамаша по малейшему поводу делала вид, что умирает, – ей нра­вилось картинно умирать, а папаша плевал сынку в лицо и лупил его пряжкой ремня, а то и вовсе косты­лем, когда окончательно терял над собой контроль.

Стоит ли удивляться тому, что в поведении Жожо наблюдались некоторые странности? Однажды он даже засунул свою фиговинку в пылесос мадам Бибо­ле, нашего завхоза. Когда мальчика лупит родной па­па, ему не так-то просто постичь пропорции и спря­жение глаголов, ведь нормальный папа – это тот, кто первым прибегает, когда ребенку снятся кошмары, или я что-то не так понимаю.

И, если родная мама говорит мальчику, что ей стыд­но иметь такого сына, он, естественно, начинает ка­кать в штаны и жрать козявки, а что ему еще остает­ся делать, или вы со мной не согласны?

Мамаша Жожо, конечно, не слишком радовалась шалостям сына. А после того, как ее мальчик проде­монстрировал одноклассникам свою хренюшку, она перестала отовариваться в Южине: надела шляпку с вуалью, чтоб соседи не узнали, села на альбервильс­кий автобус и поехала закупаться в тамошний супер­маркет, совершенно, заметьте, анонимно. Будь у нее такая возможность, она бы и вовсе сбежала в Австра­лию; ее двоюродный дедушка в тридцатые годы так и поступил, и с тех пор про него ни слухом, ни духом, небось, кенгуру сожрали.

А папаша Жожо по-прежнему ходил играть в шары, на своих костылях, с пожелтевшей сигаретой в зубах, только вид у него стал еще более мрачный…

В Южине поговаривали, что мсье Баччи перебрался на свою новую шестигранную родину с большими потерями. Тогдашние власти поинтересовались, не пора ли ему приобщиться к цивилизованному миру. Вновь прибывший ответил, что «да, канесна, с уда­вольствием, бальсое спасиба», – и был зачислен в па­рашютисты.

Чтобы стать новым сыном великой нации, иногда приходится выделывать рискованные трюки, напри­мер, быстро ползти по веревке на страшной высоте или, свернувшись в клубок, стремительно лететь вниз, на тренировочный мат, прижимая к груди авто­мат, словно первую свою любовь.

У себя на Сицилии мсье Баччи доил коз, поэтому язык Пластика Бертрана он знал весьма приблизитель­но, и, когда сержант заорал ему: «Прыгай, Баччи, мать твою, вот бордель, жопа, будешь ты прыгать, италья­нец хренов?!», бедняга вцепился в шкив и затрясся от страха. Сержант уже готов был вмазать его физионо­мией в стену, но тот таки прыгнул, причем мимо мата, головой в асфальт, оружием по причиндалам.

Дальнейшая адаптация свежеиспеченного иммиг­ранта проходила в отделении «скорой помощи» воен­ного госпиталя. Главврач был в отлучке – отправился с особой миссией на «Ролан Гаррос», так что ранено­го забинтовал практикант, и забинтовал от души, ибо делал это впервые. Больше пациентом никто не зани­мался.