Иногда мсье Баччи робко интересовался, не желает ли кто из медперсонала взглянуть на парня, который через муки и боль надеялся стать французом, и все спрашивал:

– Сказите, а кагда миня выписут?

Но всем было на него наплевать.

По возвращении из секретной теннисной миссии главврач обнаружил в углу мумифицированного итальянца, чью нижнюю часть заклинило, как ржа­вые ножницы. В средневековье его бы, вероятно, по­садили в ящик на колесиках, и передвигался бы он се­бе при помощи двух утюгов, но в наше цивилизован­ное время подобные проблемы решаются иначе: Бач­чи торжественно объявили, что отныне он настоя­щий француз, ему причитаются пенсия по инвалид­ности и особые поздравления приемной комиссии. И теперь, когда экзамен сдан, в каком же уголке своей новой прекрасной родины он желает поселиться?

От других сицилийцев мсье Баччи слыхал, что есть такой город Южин, вот он и ответил: «В Юззине, по-залуйста, а сказите, а кагда я смагу хадить? » Его заве­рили, что с интенсивной Божьей помощью, но без особых гарантий он сможет ходить в обозримом бу­дущем, и на этой оптимистической ноте позвольте с вами расстаться. Как говорится, заходите еще. Кос­тыли не забудьте! Это вам подарочек на вступление в гражданство…

Пока мсье Баччи обустраивался на новой земле, его суженая пасла в родном краю коз. Он позвонил ей по телефону: «Прриеззай, любовь мая, в Юззин, воздух здесь зивительный, здесь нас здет сястье, такое сине, бело, крр-асное», и будущая мадам Баччи с бьющим­ся сердцем, предвкушая радость встречи, сошла на альбервильский перрон, благоухая, как сицилийская коза.

Ее красавчик сильно изменился за время разлуки: краткое пребывание в отряде парашютистов не доба­вило ему привлекательности и сильно поубавило в нем радость жизни.

Но жизнь должна идти своим чередом, с косты­лями или без…

Мсье и мадам Баччи поженились, как и было дого­ворено. По той же причине они произвели на свет Жожо, но он был им совершенно не нужен: люди к домашним животным лучше относятся, чем они к своему мальчику.

Когда мать давала Жожо список покупок, отец крес­тиком отмечал те продукты, которые следовало ук­расть, да и на остальные денег давал с большой натяж­кой. Жожо отправлялся ночевать на велосипедный склад, бился там башкой об стенку и скулил. Мы с друзьями выворачивали карманы, но денег все равно не хватало. Желая помочь Жожо, мы бежали в бака­лейную лавку мадам Пуэнсен, и в конце концов она пе­рестала нас пускать, а Жожо боялся возвращаться до­мой, потому что отец избил бы его за нерасторопность…

Никогда не забуду тот вечер. Мы как раз играли «Кактусов» [32] на дудке, когда явился доктор по небла­гополучным детям, обнаружил у Жожо багровые кровоподтеки и потом долго тестировал его по мето­дике чернильных пятен, просил писать длинные фра­зы (а почерк у Жожо был своеобразный: тощенькая буква «е» льнула к соседним буквам, а жирная «о» разбухала, как пчелиное брюшко) и беседовал с ним о том, как он трогает свою штучку, писает в постель и какает в штаны.

Вскоре перед домом нарисовалась полицейская ко­манда. Мадам Баччи запричитала на лестничной пло­щадке: « Мамма миа, эта узасная асибка!», а ее супруг заревел, как поросенок: что это они себе позволяют, он инвалид войны, парашютист, да пошел этот психо­лог куда подальше, никто его сына не третирует, хо­рошая взбучка еще никому в семье Баччи не мешала, ничего кроме пользы, вот дерьмо, а его сынок и так растет избалованный, покруче рокфеллеровских на­следников, кушает пасту аль денте, велосипед ему ку­пили с тремя передачами, а на каникулы отправили за границу, к этим ихним фрицам, чертов бордель!

Мсье Баччи никак не давался полицейским, не по­зволяя запихнуть себя в обезьянник и орудуя своим костылем ловчее, чем Брюс Ли боевым цепом. По­смотреть на великолепную схватку сбежались все со­седи, включая мадам Гарсиа, которая во всеуслыша­ние провозгласила, что этого следовало ожидать, все итальяшки такие, мусорная нация, и именно в эту ми­нуту мой папа с мсье Будуду вылезли из грузовичка мсье Эриссона, и папа громко поинтересовался, не без иронии в голосе, стоит ли слушать эту помесь шлюхи с кашалотом, ибо консьержка наша так страшна, что, когда она поутру выносит мусор, не сразу разберешь, где, собственно, мусор, а где консь­ержка.

Мадам Гарсиа в ответ стала размахивать руками и осыпать папу ругательствами, которые придумывала по ходу дела. Заодно досталось и папиной жене, и предкам, и потомкам. И тогда папа положил сумку, поплевал на руки и объявил, что чаша его терпения переполнилась – вспомним хотя бы Мариэль Гуа­шель, поэтому дискуссию он завершит по старинке, путем рукоприкладства, Бог свидетель, мадам Гарсиа трудно причислить к женскому роду, ибо он никогда не позволил бы себе поднять руку на женщину, на что консьержка отвечала: «Ну давай, свинья, поглядим, есть ли у вас, итальяшек, хрен в штанах». Она почему-то думала, что все итальянцы евнухи…

Мсье Китонунца попытался было их помирить: «Постойте, друзья, постойте, на заре нового тысяче­летия нам следует терпимее относиться друг к другу, к тому же кругом дети», но в ответ получил: «Здрась­те, приехали, еще негритосы нас будут учить, если бы не мы, они бы до сих пор ползали на четвереньках», потом кто-то в толпе невзначай получил по шее, дал сдачи, и вскоре было уже непонятно кто, с кем и по какому поводу дерется.

Стражи порядка запихнули-таки мсье Баччи в ма­шину и, увидев, какая неразбериха творится на ули­це, засунули туда же всех дерущихся. Машина бук­вально просела под тяжестью пассажиров, и звуки оттуда доносились похуже, чем из скотовоза.