Шрифт:
Мы вышли из палаты. Жерар беззвучно плакал, глядя на снег за окном, и я принялся ходить туда-сюда, чтобы дать ему выплакаться наедине с самим собой. Слоняясь по коридору, я услышал, что какая-то женщина упавшим голосом повторяет: «Нет, этого не может быть», но, очевидно, слова ее не помогали, и «это» все-таки случилось…
На обратом пути мы вели себя как семья глухонемых. Только скребки дворников нарушали тишину. Улицы понемногу оживлялись: снегоуборочные машины счищали с асфальта грязный снег и сбрасывали его на обочине. Мсье Китонунца проехал мимо нас за рулем мусоровоза, согревая дыханием озябшие пальцы.
Дома мы попробовали было еще поспать, но постоянно сталкивались у двери туалета: нам каждые десять минут хотелось писать. Только папа неподвижно сидел в родительской спальне…
Смерть одних всегда усложняет жизнь другим. Сестренка Нана отправилась в мэрию, для пущей поучительности прихватив меня с собой, и заполнила там все необходимые бумаги, чтобы бабушка умерла во второй раз, то есть окончательно, в документальном виде. Потом мы зашли в магазин, заставленный пластиковыми букетами, и тетечка, продавщица гробов, дала нам пощупать образец, чтобы мы сами убедились, как уютно будет бабушкиному телу в этом гробу.
Бабушка завещала устроить себе заупокойную мессу и кремацию (это красивое слово означает, что тело сжигают в печке), поэтому мы еще зашли к кюре. Он только что вернулся из парикмахерской, и в ушах у него были мелкие волосики, а от головы пахло лаком. Узнав о бабушкиной кончине, кюре проникся глубокой грустью, хотя они даже знакомы не были. Он заглянул в ежедневник на предмет свободного времени. Нам повезло: на этой неделе бабушка оказалась его единственной покойницей.
– А какой она была? – поинтересовался кюре.
– Ужасно старой, – ответил я, – и умерла из-за этого дурацкого Альцгеймера…
– Фредерик, помолчи, пожалуйста, – прервала меня сестренка Нана. – На вопросы буду отвечать я. Что вы имели в виду, господин кюре?
– Ну, например: была ли она живой и веселой? – пояснил кюре. – Энергичной? Мне все это нужно для траурной речи, понимаете, я же не могу придумывать. Мне необходимы конкретные факты… Была ли она общительной? Какие у нее были отношения с внуками?
По-моему, он хватил через край: спрашивать, была ли покойная живой, это уж слишком!
– У нас в семье Фалькоцци все как у африканцев, – объяснил ему я. – Что-то вроде племенного строя: единство с предками.
– Фредерик, не доводи меня! – вмешалась сестренка Нана.
Она стала рассказывать, какая у нас была замечательная бабушка, еще до Альцгеймера, как мы смеялись, когда Пес высовывал нос в окно машины, глотал пыль, а потом чихал прямо на бабушку, а она громко возмущалась.
Сестренка Нана попыталась рассказать все, что могла вспомнить, даже самые незначительные детали: прикосновение бабушкиных рук, ласковых и всегда холодных, ее теплый взгляд и как она сжимала наши руки своими, ласковыми и всегда холодными…
Нана сбилась, такие воспоминания невозможно передать посторонним. Кюре был не слишком тронут. От ощущения собственной беспомощности она заплакала. Чтобы все это понять, нужно было знать бабушку, жить рядом с ней…
– Простите, я так глупо себя веду! – извинилась Нана.
Кюре пытался ее успокоить, повторял: «Ничего страшного, дитя мое, это пройдет». Ему было неловко. И с чего он взял, что это пройдет? А если не пройдет? Застрянет, как рыбья кость в горле, и ни туда ни сюда.
Я вот совершенно не уверен, что пройдет.
Бывают такие дни, когда я вообще ни в чем не уверен…
Она лежала в своем роскошном гробу, одна-одинешенька, а мы стояли перед ней, в первом ряду, в воскресных костюмах.
Кюре взошел на возвышение и произнес речь. Он сказал, что бабушка прожила полную радости жизнь в кругу своих ласковых близких и теперь настал ее черед отправиться к Всевышнему, ибо он один решает, кому, когда и от чего умирать и в каком возрасте, – все это он определяет сам, ни с кем не советуясь, и нам хотелось бы знать больше, но он ни с кем не делится информацией.
Потом все по очереди подходили к нам выразить соболезнования. Мужчины в слишком коротких штанах (можно было разглядеть марку носков). Их жены с мокрыми носами и забытыми за ухом бигудями. «Примите наши соболезнования», – говорили все они, потому что так принято, и у некоторых при этом был такой вид, будто они сейчас добавят: как все-таки здорово, что сегодня еще не моя очередь, что кто-то другой загремел в деревянный ящик…
Пришли все друзья. Семья Будуду – Мустафа сморкался в галстук, а у Абдуллы сполз подгузник, и все протекло. Семья Китонунца при полном параде. Мсье Бюффлие (и я вдруг вспомнил Жожо, который всегда подолгу беседовал с бабушкой, Альцгеймер его совершенно не смущал). Семья Лашеналь – глаза у Мириам были красными от слез.