Затем они съехали с моста через пропасть, и возница свернул на неширокую площадь, принадлежащую Доусону. Перед ним предстал его особняк, который радовал глаза простотой и совершенством линий, в отличие от крикливой филиграни, которой украшали свои дома выскочки вроде Фелдина Мааса или Алана Клина, или Куртина Иссандриана. Прекрасным и строгим — таким был его дом, через пустоту выходящий фасадом на Королевский Шпиль и широкую равнину за ним, самый благородный дом в городе, уступающий только поместью лорда Банниена Эстинфордского.

Слуги опустили подножку, и Доусон, как всегда, отмахнулся от предложенных рук. Предложить руку было их долгом, а его достоинство не позволяло ее принять. Важен был сам ритуал. Раб-привратник, старый тралгу со светло-коричневой кожей и серебристой шерстью на кончиках ушей, стоял у входа. Серебряной цепью он был прикован к колонне из черного мрамора.

— Добро пожаловать домой, мой господин, — сказал раб. — Пришло письмо от вашего сына.

— Которого?

— Джорея, мой господин.

Доусон почувствовал, как что-то сжалось внутри него. Будь письмо от любого другого из его детей, он с нескрываемым удовольствием прочел бы его, но оно было от Джорея, а значит рассказывало о ненавистной Ванайской кампании. Встревоженный, он требовательно протянул руку. Раб-привратник повернул голову к двери.

— Госпожа взяла его, мой господин.

Темные гобелены и яркий хрусталь украшал особняк внутри. Собаки, привязанные у лестницы, радостно повизгивали — пять волкодавов с блестящей серой шерстью и молочно-белыми зубами. Доусон почесал их за ухом, похлопал по бокам и направился на застекленную террасу, где его ждала жена.

Эту стеклянную комнату он построил специально для Клары. Она нарушала гармонию линий с северной стороны, но в ней Клара могла выращивать анютины глазки и фиалки, обычные для холмов Остерлинга. Цветы напоминали ей о доме и помогали мириться с пребыванием в Кэмниполе, потому аромат фиалок витал в доме всю зиму. Теперь она сидела в глубоком кресле у небольшого стола, столы с темными цветами выстроились вокруг нее, как солдаты на параде. Она подняла взгляд, услышав его шаги, и улыбнулась.

Клара всегда была само совершенство. Да, румянец на ее щеках с годами поблек, да, в ее черных волосах теперь блестела седина, но когда он глядел на нее, он видел ту девчонку, которой она когда-то была. Немало было девушек красивее и поэтесс искуснее, когда отец Доусона выбирал, чье лоно выносит его внуков. Но он выбрал Клару, и Доусон очень скоро оценил мудрость этого выбора. У нее было доброе сердце. Даже если бы она была образцом совершенства во всем, без доброты все достоинства не имели бы смысла. Доусон наклонился и привычно поцеловал ее в губы. Это тоже был ритуал, как и отказ от руки при выходе из экипажа, как почесывание за ушами у охотничьих собак. Ритуалы придавали его жизни смысл.

— Есть новости от Джорея? — спросил он.

— Да, — ответила она, — у него все хорошо. Он отлично проводит время на поле боя. Его капитан — сын Адрии Клина, Алан. Говорит, что они неплохо ладят.

Доусон скрестил руки и прислонился к столику с цветами. Неприятное ощущение в желудке усилилось. Клин. Еще один из клики Фелдина Мааса. Когда Доусон узнал, что король поставил Джорея под командование Клина, известие привело его в ярость, и напоминание об этом все еще будило в нем гнев.

— О, и еще он пишет, что служит с Гедером Паллиако, но разве так может быть? Это ведь тот странный толстенький коротышка, обожающий географические карты и забавные стихи?

— Ты говоришь о Лерере Паллиако. Гедер его сын.

— Ой, — сказала Клара, взмахнув рукой. — Теперь понятно, а то я думала, как же он пойдет в бой в его-то возрасте. Думаю, нам всем это уже не по силам. А еще Джорей написал длинный отрывок о конях и сливах, явно какой-то шифр для тебя. Я не знала, с какой стороны к нему подступиться.

Немного порывшись в складках своего платья, она протянула ему сложенную бумагу.

— Ты выиграл свой поединок? — поинтересовалась она.

— Да.

— И тот ужасный человек извинился?

— Еще лучше, дорогая. Он проиграл.

Почерк Джорея, аккуратный и неряшливый одновременно, напоминал упорядоченное царапание по бумаге птичьей лапой. Доусон по диагонали просмотрел первые абзацы. Несколько фальшиво-восторженных фраз о трудностях жизни на марше, едкое высказывание об Алане Клине, который Клара то ли не заметила, то ли предпочла неверно истолковать, небольшой абзац о молодом Паллиако, который, судя по всему, служил у них объектом для шуток. А вот и важная часть. Он прочел ее внимательно, разбирая каждую строку, выискивая слова, которыми он и его сын договорились обозначать некоторых ключевых игроков и военные хитрости. Слив-паданцев в этом году нет. Значит, Сир Клин не был зависим от лорда Тернигана. Клин подчинялся приказам, потому что лорд Терниган был маршалом армии, а не из-за какого-то политического союза. Эти сведения были полезны. Мой конь, боюсь, может начать припадать на правую ногу. Конь, не скакун. Припадание, не хромота. Правая нога, не левая. Значит, людей Клина выбрали остаться в завоеванном Ванаи, а самого Клина скорее всего назначат временным губернатором. Терниган не собирался править городом сам. И что самое важное, армия задержится.

Только задержится, конечно. Не проиграет. Никогда не проиграет. Все станет на свои места, если войска Тернигана смогут просто удержать победу в течение нескольких месяцев. Это различие между задержкой и провалом не позволяло считать частные переговоры Доусона с Максией изменой. Раз завоевание Ванаи откладывалось до весны, у него было время устроить так, чтобы Клина отозвали ко двору, а Джорея поставили на его место. Пост губернатора Ванаи позволит Джорею оказаться при дворе, а Маас, Клин и им подобные будут чуть меньше заноситься.