Шрифт:
– Лихой ты воин, Капуста! Останемся живы – другом моим станешь. Слово мое крепко.
– Готовь вина бочонок, князь! – прокричал Капуста и вновь ринулся на татар.
Г л а в а 7 ИУДА
Иванка Болотников рубился с джигитами неподалеку. Возле него оказался односельчанин Никита Скорняк. Татары рассекли на нем панцирь, обнажив белую пестрядинную рубаху.
– Осади назад, Никита! Худо без панциря, – посоветовал ему Болотников, отбиваясь от двух татар.
– Спину татарам казать не ста~ну, – отозвался Скорняк, опустив меч на голову басурманина.
И в тот же миг грудь Никиты пронзила метко пущенная каленая стрела. Покачнулся Скорняк, но с коня не упал. Вцепился одной рукой в гриву, а другой норовил поднять меч.
Сбоку, с другой стороны от Болотникова, на Скорняка наскочил высокий широкоплечий татарин и острым изогнутым клинком разрубил голову смертельно раненному ратоборцу.
– Ах, ты, пес поганый! – вознегодовал Болотников и обрушил на татарина меч.
Джигит, взмахнув руками, вывалился из седла.
Но не знал, не ведал Иванка, что опасность подстерегает его не только со стороны отчаянно бившихся татар, но и от своего недруга.
В рядах русских воинов находился и объезжий голова Кирьяк. Он давно заприметил Иванку. Вперед на рожон не лез, а все больше прятался за спины ратников, издалека наблюдая за Болотниковым и с надеждой ожидая его гибели. Но Иванка, сразив татарского багатура, держался стойко.
«Дьявол ему подмога, – зло думал Кирьяк. – Уму непостижимо, как удалось Ивашке из Пыточной выбраться. И на ратном поле он удачлив. Но от меня ему не уйти. Ежели татарская сабля его не уложит, то мой меч навеки Ивашку успокоит».
Черная, злобная душа у Кирьяка. Что ему жизнь славного витязя. Ох, как хочется отомстить дерзкому парню за свое бесчестье у крепостных стен Белого города.
И стал Кирьяк незаметно подкрадываться к Болотникову. А сам с опаской поглядывал по сторонам, остерегаясь басурманского удара.
И вот очутился рядом с Иванкой. Воровато оглянувшись по сторонам, неожиданным предательским ударом полоснул мечом Болотникова по голове.
На счастье, шелом выдержал, не раскололся, но удар на миг оглушил Иванку. Болотников ткнулся в гриву коня и поверпул голову к коварному супротивнику.
Кирьяк взмахнул мечом в другой раз, норовя окончательно добить Болотникова. Но Иванка, прикрывшись щитом, успел выпрямиться в седле. Его глаза запылали яростным гневом.
– Своих бьешь, Иуда! – вскричал Болотников и, стремительно наскочив на предателя, первым же ударом отсек Кирьяку голову.
В шумной горячей сутолоке произошло это настолько быстро, что ратники, сражавшиеся рядом, ничего не поняли.
Г л а в а 8 НА КРЕПОСТНЫХ СТЕНАХ И В ПОЛЕ РАТНОМ
Во всех церквах и храмах служили неустанные молебны, где духовные пастыри слезно просили господа даровать воинам победу над иноверцами.
А крепостные стены, башни и звонницы густо облепили московитяне, с тревогой взирая на ратное поле.
Посадские то безмолвствовали, замирая, то шумно ликовали, следя за сечей. Древняя столица, знавшая многие приступы, никогда еще не видела возле себя полевой битвы.
Дед Терентий, стоя на крепостной стене и придерживая старческой рукой шустрого Аникейку, изрекал слобожанам:
– Видел я многие сражения, ребятушки, но такое – впервые на Москве случается. Мудреная битва.
– Отчего мудреная, отец? – спросил старого тяглеца из Зарядья княжий привратник Игнатий.
– Ась?
Игнатий наклонился к старику, туговатому на ухо, и повторил свой вопрос.
– А то как же, почтеннейший. Отродясь такого не бывало, чтобы промеж двух ратей еще одна рать билась…
Игнатий махнул на деда рукой, а Терентий повернулся лицом к Москве-реке, силясь хоть что-нибудь узреть слезящимися глазами. Дернул за рукав Аникейку, спросил с беспокойством:
– Чего там теперь деется, внучек?
– Бьются, деда, бьются, – в который раз отвечал Аникейка.
– Был бы в теле – пособил бы ребятушкам. Я с татарвой не единожды в поле встречался. Свирепые людишки. Помоги, осподи, воинству православному, – бурчал в белую пушистую бороду старый посадский…
Возле Яузской башни вздыхала о князе Андрее молодая супруга Елена Телятевская. Вытирая слезы шелковым платком, говорила Секлетее:
– Боюсь за князя, мамка. Горячий он…