Захлопотал, засуетился, но мужики сидели, словно каменные – суровые, неприступные, чарки – в стороны.

– Ну да бог с вами, крещеные. Неволить – грех.

Махнул рукой Варьке. Та кончила плясать, села на

лавку. Грудь ее высоко поднималась.

Федотка уморился, но, крутнув черный с проседью ус, глянул на застолицу победно.

– Знай наших!

Опоясал себя кушаком, плюхнулся подле Варьки, сгреб за плечи, поцеловал. Варька выскользнула, с испугом глянула на Евстигнея. Но тот не серчал, смотрел ласково.

– Ниче, Варька, не велик грех. Принеси-ка нам наливочки. Уж больно Федот лихо пляшет.

– Люб ты мне, хозяин.

Облапил Евстигнея, ткнулся бородой в лицо.

– Радение твое не забуду. Мы – народ степенный, за нами не пропадет. Дай-кось я тебя облобызаю.

Евстигней не отстранился, напротив, теснее придвинулся к Федотке, задержал руку на тугом кушаке.

«Нет, не показалось. С деньгой, с большой деньгой».

– А вот и наливочка. Пять годков выдерживал. На рябине. Изволь, милок.

– Изволю, благодетель ты мой. Изволю!

Федотка, покачиваясь, жег глазами Варьку.

– Смачна, лебедушка, у-ух смачна!

– Да бог с ней. Выпьем, милок. И я с тобой на потребу души.

– Любо. Пей до дна, наживай ума!

Опрокинул чарку, обливая вином рубаху, и тут уж вовсе осоловел. Глуповато улыбаясь, отвалился к стене, зевнул.

– А теперь почивать, милок. Уложу тебя в горнице. Там у меня тепло, – сказал Евстигней. Но один из мужиков, приземистый и щербатый, замотал головой.

– С нами ляжет. Тут места хватит да и нам повадней.

– Как угодно, крещеные… Варька! Кинь мужикам овчину.

Федотка шумно рыгнул, сонные глаза его при виде Варьки ожили. Поманил рукой.

– Сядь ко мне, лебедушка… Пущай без овчины спят, не велики князья… Куды?

– Придет сейчас, милок, – успокоил Евстигней, вновь подсаживаясь к Федотке. – А может, наверх, в горенку? Варька устелет.

– Варька?.. Айда, хозяин.

Евстигней подхватил Федотку под руку и повел было к лесенке, но перед ним тотчас возник щербатый мужик.

– Тут он ляжет, хозяин.

Ухватил сотоварища за плечо и потянул к лавке. Но Федотка оттолкнул щербатого.

– Уйди, Изоська!

Щербатый не послушал, упрямо тащил Федотку к лавке.

– Нельзя тебе одному, Федот Назарыч. Тут ложись, а наверх не пущу.

– Это ты кому? На кого горло дерешь?! – глаза Фе-дотки полыхнули гневом. – На меня, Федота Сажина?… Прочь, Изоська!

И щербатый, насупившись, отступил.

В горнице темно, лишь перед киотом мерцает, чадя деревянным маслом, синяя лампада, бросая на лики святых багряные отблески.

– У тебя тут, как в погребе, хозяин… Не вижу, – пробормотал Федотка.

Евстигней нащупал на поставце шандал, запалил свечу от лампадки; повернувшись к Федотке, указал на широкую спальную лавку, крытую бараньей шубой.

– Вот тут и почивай, милок… Сымай кафтан. Давай помогу.

Федотка, икая и позевывая, повел мутными глазами по горнице.

– Где девка?.. Пущай девка придет.

– Пришлю, милок, пришлю… Сымай лапотки…

Федотка сунул кушак под изголовье и тотчас повалился, замычал в полусне:

– Девку, хозяин… Лебедушку.

Евстигней задул свечу и тихо вышел из горницы. Ми-нуту-другую стоял у низкой сводчатой двери. Федотка невнятно бубнил в бороду, а потом утих и густо захрапел. Евстигней перекрестился.

«Все… слава богу. Токмо бы не проснулся… Помоги, господи».

Сняв со стены слюдяной фонарь, спустился в подклет. Мужики, задрав бороды, лежали на лавках.

– Как он там? – спросил Изоська, недружелюбно скользнув по Евстигнею глазами.

– Почивает, милок. После баньки да чарочки сон сладок. Да и вам пора.

Вышел из прируба. На улице черно, ветрено, сыро. Дождь, крупный и холодный, хлестнул по лицу. Евстигней запахнул кафтан и побрел к воротам. Поднял фонарь – караульный пропал.

«Опять дрыхнет, нечестивец. Послал господь дозорного».

– Гаврила!

– Тут я, – послышался голос с повети. – Зябко. Плеснул бы для сугреву.

– Ужо плесну. – Евстигней приблизился к дозорному, покосился на дверь подклета, зашептал. – Ступай к мужикам. Глаз не спущай. Чую, лихие людишки. Особливо тот, с рябой рожей… А Федотку не ищи. У меня в горнице.