Шрифт:
– В горнице?.. Так-так, – крякнув, протянул Гаврила.
– Пистоль заряжен?
– Не оплошаю.
– Ну-ну, – мотнул бородой Евстигней и тихо шагнул к подклету.
Глава 3 ЛАРЕЦ
Ермила зло замахнулся на боярского сына.
– Четвертовать его, атаман. Чалого посек, дружка верного. Я с ним пять налетий по Руси бродяжил.
Выхватил саблю, ощерился.
– Цыц! Сам казнить буду.
Багрей подтолкнул боярского сына к волчьей клети. Голодная стая рвала на куски Прошкино тело.
Багрей широко перекрестился.
– Упокой, господи, новопреставленного раба божия. Боярский сын отвернулся. Атаман шагнул к детине,
тяжело ухватил за плечи и вновь повернул к клети.
– Страшно?.. Разуй зенки, разуй! Не вороти морду.
– Кат! – хрипло выдавил боярский сын, и глаза его яро блеснули.
– Не по нутру? Ишь ты. Я тобой еще не так потешусь, гостенек ты мой желанный… Ермила! Тащи его в избу.
Боярского сына поволокли в атаманов сруб, толкнули на лавку.
– Стяни-ка ему покрепче руки… А теперь уходи, Ермила. Говорить с гостеньком буду.
Багрей замкнул дверь на крюк, сел против узника, положив топор на стол. Долго молчал, теребил дремучую бороду. Наконец вымолвил тихо:
– Ну здорово, страдничек. Привел господь свидеться. Боярский сын не отозвался, но что-то дрогнуло в его
лице. Багрей скинул личину.
– На признал, Ивашка?
Глаза детины широко раскрылись.
– Мамон! – глухо выдавил он, приподнимаясь на лавке.
– Не чаял встретить?.. Гляди, гляди. Давненько не виделись. Где же тебя носило? Почитай, год прятался. Молчишь? Я-то думал, в степи подался, а ты тут, в лесах шастаешь.
Иванка пришел в себя. Проглотив комок в горле, зло произнес:
– В вотчине мужиков мучил и тут катом обернулся. Ох, и паскудлив же ты, Мамон. Жаль, не удалось тебе башку смахнуть.
– А я везучий, Ивашка. Ни царь, ни сатана мне башку не смахнет. А вот дьяволу я еще послужу, послужу, Ивашка! Люблю топором поиграть.
– Убивец, тьфу!
– Плюй, Ивашка, кляни. Не долго тебе осталось. Хватит, погулял по белу свету.
– Червь могильный, душегубец!
– Вестимо, Ивашка, душегубец. Топор мне брат родной, а плаха – сестрица. Люблю людишек потрошить. Я ж у Малюты Скуратова 144 в любимцах ходил. Небось слышал? Горазд был на топор царев опричник, ух, горазд!
– Нашел чем похваляться. Кат!
– Кат, Ивашка, злой кат. Вот так и князь меня величал. Никак, по нраву я был Андрею Андреичу.
– Чего ж от него сбежал? Кажись, в узде он тебя не держал, – усмехнулся Болотников.
– Э-эх, Ивашка, младехонек ты еще. У меня с Теля-тевским особая дружба. Вот и пришлось в леса податься. Тут мне вольготней, я здесь царь лесной.
Подошел к поставцу, налил в кубки вина.
– Хошь выпить? Я добрый седни. Винцо у меня знатное. Борису Годунову в дар везли, а я перехватил гостей заморских. Поднесу, Ивашка.
– Из твоих-то рук!
– Рыло воротишь?
Прищурился, вперив в Болотникова тяжелый взгляд.
– Гордыни в тебе лишку. А чем чванишься? Смерд, княжий холоп! Я из тебя спесь вытряхну, живьем буду палить. В адских муках сдохнешь.
Мамон выпил и, с трудом унимая злобу, заходил по избе. Взял топор, провел пальцем по острому лезвию, ступил к Болотникову.
– По кусочкам буду тяпать, а к ранам – щипцы калены да уголья красны. Орать будешь, корчиться, пощады просить. Но я не милостив, я тут всех в царство небесное отсылаю. А зачем отпущать? Пропал раб божий, сгинул – и вся недолга. Да и волков потешить надо. Уж больно человечье мясо жрут в охотку… Чего зверем смотришь? Ух, глазищи-то горят. Не милы мои речи? А ты слушай, слушай, Ивашка. Покуда слова, а потом и за дело примусь… Жутко, а?
Тяжело сел на лавку, помолчал, а затем вновь тихо и вкрадчиво спросил:
– А хошь я тебя помилую?
– Не глумись, Мамон. В ногах ползать не буду.
– Удал ты, паря. А я взаправду. Отпущу тебя на волю и денег дам, много денег, Ивашка. Живи и радуйся. Но и ты мне сослужи. Попрошу у тебя одну вещицу.
– У меня просить нечего, кончай потеху, – хмуро бросил Болотников.
– Не торопись, на тот свет поспеешь… Есть чего, Ивашка. Богат ты, зело богат, сам того не ведаешь. Но жизнь еще дороже.