Двор заполнился пестрой, крикливой толпой, которая разом повалила в подклет. К Евстигнею шагнул Гаврила.

– Тут их боле двух десятков. Куды эту прорву?

Евстигней, приходя в себя, буркнул, утирая со лба испарину:

– Эк ночка выдалась… Поглядывай, Гаврила.

В подклете опасливо глянул на зверя; тот топтался в углу. У медведя подпилены зубы, сквозь ноздри продето железное кольцо с цепью, которую придерживал вожак – рыжий, большеротый мужик в армяке.

Скоморохи кидали сырую одежду на лавки, весело гомонили, обрадовавшись теплу.

– Покормил бы, хозяин, – сказал вожак.

– С каких шишей, милочки? Сам на квасе.

– Поищи, хозяин. Нам много не надо. Хлеба да ка-пустки – и на том спасибо.

– Бесхлебица ныне. Голодую.

Вожак повернулся к ватаге.

– Слышали, веселые? Оскудел хозяин. Ни винца, ни хлеба. Не помочь ли, сирому?

– Помочь, помочь, Сергуня!

– А ну глянем, веселые. Ломись в подвалы!

К Евстигнею подскочил Гаврила, пистоль выхватил. Но Евстигней дернул его за рукав, поспешно закричал:

– Стойте, стойте, милочки!.. Пошто разбоем? Чай, не басурмане какие, так и быть поднесу. Найду малу толику.

– Вот это по-нашему. Неси, хозяин!

Ватага уселась за столы, а Евстигней поманил Гаврилу.

– Помогай, милок.

– А Варька? Подымусь, кликну.

– Не, пущай носа не кажет. Ох, разорят меня, нечестивцы. Эку ораву накормить надо.

Вздохнул скорбно, однако и снеди принес, и медку бражного поставил.

«Хоть бы так обошлось. Народ лихой. В соседней вотчине, чу, боярские хоромы порушили, животы пограбили, а боярина дегтем вымазали – да в кучу назема. Уж не те ли самые? Упаси, господь!»

Слушал, поддакивал, ходил со смирением. Раза два поднимался наверх, ступал к горнице, ловил ухом богатырский храп.

«Крепок на сон Федотка. Изрядно винца-то хлебнул, вот и сшибло».

Веселые начали укладываться на ночлег; валились на пол, заполнив подклет. Вожака Евстигней позвал наверх.

– В горнице-то повадней будет, милок. Тут, правда, у меня мужичок проезжий. Вишь, как разливает. Поди, не помешает?

– Мужик-то? Чудишь, хозяин. Наш Филипп ко всему привык, – Сергуня широко зевнул и повалился на лавку. Сыто, разморенно молвил: – Толкни на зорьке.

Евстигней вышел из горницы и столкнулся в дверях с Федоткиными мужиками.

– А нам куды? В подклете ступить негде, – сказал Изоська.

Евстигней малость подумал и ткнул перстом себе под ноги.

– Вот тут и заночуем. И я с вами. Щас овчину брошу. Ладно ли?

Мужики согласно мотнули бородами: и Федотка рядом, и хозяин с ними.

Евстигней поднялся, когда загуляла заря и робкий свет пробил сумрак сеней. На дворе горланили петухи.

«Пора вожака подымать, неча дрыхнуть».

Сергуня вставал тяжко, зевал, тряс головой.

– Чару бы, хозяин.

– Налью, милок, налью.

Опохмелившись, Сергуня спустился в подклет, принялся расталкивать ватагу.

– Вставай, веселые. В путь!

Снялись быстро, знать, и впрямь торопились.

– Прощевай, хозяин. Добрые мы седни, порухи чинить не будем. Не поминай лихом, – молвил на прощание Сергуня.

– С богом, с богом, милочки.

Когда вымелись со двора, спросил Гаврилу:

– С чего бы им поспешать? Не ведаешь, Гаврила?

– Ведаю. Вечор спьяну-то проболтались. Боярские хоромы чу, разорили. Губные же старосты 148 стрельцов за ими снарядили, вот и недосуг гостевать.

– Вона как, – протянул Евстигней. – Хоть нас бог-то миловал.

Федотка проснулся от шумной брани хозяина постоялого двора. Тот сновал по горнице и сыпал проклятия:

– Нищеброды, паскудники, рвань воровская!

Было уже утро, и солнечный луч грел избу. Федотка потянулся, сел на лавку и с минуту, кряхтя и покачиваясь, тупо глядел в пол. Потом поднял кудлатую башку на Евстигнея.

– Че орешь?.. Тащи квасу.

Евстигней, сокрушенно покачивая головой, заохал:

– Ой, беда, милок, ой, напасть на мою голову! Каф-тан-то новехонький, суконный. Намедни справил.

Помятое, опухшее лицо Федотки все еще досыпало, мутные глаза безучастно скользнули по Евстигнею и вновь вперились в пол.