– Погоди, друже. Совет надобен.

– Сказывай.

– Пришелец я. Без денег, гол, как сокол. К кому бы тут наняться?

Мужик с ног до головы оглядел парня, а потом увесисто – рука тяжелая – хлопнул Иванку по плечу.

– Могутен ты. Такому молодцу любая артель будет рада. Ступай к Мефодию. Сгодишься.

Мужик зашагал в слободку, а Иванка спустился к берегу. Мефодий Кузьмич стоял возле сходней и поторапливал работных:

– Веселей, веселей, мужики!

Работные таскали в насад тюки и кули, катили по сходням бочки. Сюда, к стругам, то и дело подъезжали подводы с товаром. Возницы шумели, покрикивали друг на друга.

На сходни ступил мужик с тюком, да, знать, взвалил ношу не по силе, зашатался, вот-вот свалится в воду.

– Держись! Держись, свиное рыло! Загубишь товар! – закричал Мефодий Кузьмич.

К работному подоспел Иванка. Подхватил тюк, играючи вскинул на плечи и легко пошагал по настилу. Отнес в трюм насада, вернулся на берег.

– Кто таков? – шагнул к нему купчина.

– Богомолец я. Пришел в Ростов святым мощам поклониться, – схитрил Иванка.

– Богомолец? Аль зело грешен, детинушка? – глаза купца были веселыми.

– А кто богу не грешен да царю не виноват?

– Воистину… Однако ж, выкрутиой ты. Получай деньгу!

– Потом отдашь.

– Это когда потом?

– А к вечеру. Товару у тебя, вишь, сколь навозили.

– В работные хочешь?

– Хочу, хозяин. Застоялся, как конь в стойле.

Купец подтолкнул Иванку к тюкам.

– Затейлив ты, детинушка. Беру!

До самых сумерек заполняли насад. Укладывали в трюм сукна, кожи, хлеб в кулях, стоведерные бочки с ме-дами, меха, воск, сало, лен, пеньку, смолу, деготь… Насад был просторен, вмещал десятки тысяч пудов груза.

Купчина не обидел, заплатил Иванке вдвойне.

– Может, обождешь к богу-то? Горазд ты, парень, на работу. Пойдем со мной в Астрахань.

– Пошел бы, хозяин, да не один я. С содругом.

– Стар ли годами твой содруг?

– А навроде меня. И силушкой бог не обидел.

Купчина на минуту призадумался: лишних людей ему

брать не хотелось, но уж больно парень молодецкий, за троих ломил. А ежели и содруг его так же ловок.

– Ладно, пущай приходит. Да не проспите. Спозаранку выйдем.

Болотников возвращался на Покровскую довольным: сбывались думы. До Ярославля два дня ходу. А там Волга, глядишь, через три-четыре недели и до Дикого Поля доберешься.

В избе деда Лапотка тускло мерцал огонек. Иванка открыл дверь и застыл на пороге. В избе было людно, на лавках и на полу сидели нищие и калики перехожие. Были во хмелю, бранились, тянули песни. Дед Лапоток сидел в красном углу и бренчал на гуслях. Шестака в избе не оказалось.

– Где Васюта, старче?

Лапоток не отозвался, он, казалось, не слышал Болотникова. Перебирая струны гуслей, повернулся к сидящему обок нищему.

– Подай вина, Герасим.

Нищий подал. Лапоток выпил и вновь потянулся к гуслям. Болотников переспросил громче:

– Где Васюта, отец?

– Ушел со двора твой сотоварищ, – ответил за деда Герасим. – Видели его после обедни на Рождественской. Брел к озеру… Испей чару, парень.

– Не до чары, – отмахнулся Болотников и вышел на улицу. Темно, пустынно, глухо.

«Куда ж он запропастился? – подумал Иванка. – Ушел днем, а теперь уже ночь. Ужель в беду попал?»

На душе стало тревожно: привык к Васюте, как-никак, а побратимы стали. Жизнью Васюте обязан.

Мимо изб дошел до перекрестка. Путь на Рождественку был перегорожен решеткой, возле которой прохаживались четверо караульных с рогатинами. Завидев Болотникова, караульные насторожились, подняли факелы.

– Пропустите, братцы.

Мужики, рослые, бородатые, надвинулись на Иванку, он отступил на сажень. Ведал – с караульными шутки плохи.

– Не по лихому делу, – поспешил сказать. – К озеру пройти надобно.

– Чего без фонаря? Царев указ рушишь. Добрые люди по ночам не шастают, – прогудел один из караульных, направляя на Болотникова рогатину.

Иванка знал, что без фонаря ночью выходить не дозволено, и каждый ослушник рисковал угодить в разбойный застенок или Съезжую избу. Но отступать было поздно.