– Слушай, народ ростовский!

Бирюч оглашал приговорный лист, а толпа все прибывала, тесным кольцом огрудив площадь перед Съезжей. Подъехали стрельцы, замахали нагайками, отодвигая посадских от ямы.

Юрод, громыхая пудовыми веригами, вдруг подбежал к женке, снял с себя медный крест и накинул его на шею преступницы.

– Праведницей умрешь, Настенушка. Нетленны будут твои мощи.

В толпе судачили, крестили лбы. Задние, не расслышав слов блаженного, спрашивали:

– Что юрод изрек?

– Праведница-де баба-то.

– Вона как… Ужель с женки грех сымает?

– Нельзя сымать. Дай им волю…

– Истинно речет блаженный, – вмешалась согбенная старушка в темном убрусе. – Грозен был служилый, бил нещадно. Так ему, извергу!

– Цыц, карга беззубая! Шла бы отсель, стопчут.

Блаженный обежал яму, заплакал в печали:

– Темно тут, Настенушке, хладно… Высосут кровушку черви могильные.

Юрод скорбно воздел руки к небу, поцеловал у женки босые ступни и грохнулся в яму. Скорчился, запричитал:

– Я помру за Настенушку. Помилуй ее, мать-богородица! Праведницей жила раба твоя покаянная. Помилуй Насте нушку-у-у!

Стрельцы кинулись к яме, выволокли блаженного и на руках отнесли к Съезжей.

Пятидесятник шагнул к женке, грубо толкнул в спину.

– Ступай в яму, стерва!

– Не трожь, не трожь, душегуб! Сама пойду, – сверкнула глазами женка. – Прочь, стрельцы! Дайте с народом проститься.

Стрельцы чуть отодвинулись, а женка земно поклонилась на все стороны.

– Прощайте, люди добрые.

Отрешенно, ничего не видя перед собой, спустилась в холодную черную яму. Подскочили божедомы с заступами, принялись зарывать женку. Бабы в толпе завздыхали:

– И что же это деется, родимые? Аспид мужик-то был, житья ей не давал.

– Экие муки принимает.

– И поделом! – рыкнул пятидесятник. – Я бы ее, стерву, в куски посек!

Божедомы отложили заступы, когда закопали женку по горло. Торчала средь площади голова с копной густых русых волос. Настена, закрыв глаза, невнятно шептала молитву.

– Поди, не скоро преставится, – перекрестившись, проронил приезжий мужик в лаптях и в сермяге.

– Не скоро, милок. В цветень тут двух женок закопали. Так одна пять ден отходила.

Толпа стала редеть. Возле головы застыли двое стрельцов с бердышами.

– Водицы бы ей, сердешной, – участливо промолвила черноокая молодуха в летнике.

Стрелец погрозил в ее сторону бердышом.

– Кнута захотела!

Пришел тучный поп в рясе. Осенил Настену медным крестом, молвил, обращаясь к народу:

– Подайте рабе божией Анастасии на домовину и свечи.

Мужики потянулись на торг, а старушки и молодые женки принялись кидать деньги.

Неожиданно к голове метнулась свора голодных бродячих псов. Настена страшно закричала.

– Гоните псов! – крикнул стрельцам Болотников, но те и ухом не повели: царев указ крепок, никому не позволено прийти к женке на помощь.

Иванка, расталкивая толпу, кинулся к Настене, но было уже поздно: псы перегрызли горло.

– Куды прешь, дурень! – замахали бердышами стрельцы. – В застенок сволокем!

Болотников зло сплюнул и пошел прочь.

– Отмаялась, родимая, – послышался сердобольный голос благообразной старушки в темном косоклинном сарафане. – Прости, царь небесный, рабу грешную.

На крыльце Съезжей плакал юрод.

Кабак гудел. За грязными, щербатыми, залитыми вином столами сидели питухи. Сумеречно, чадят факелы в поставцах, пляшут по закопченным стенам уродливые тени. Смрадно, пахнет кислой вонью и водкой. Гомонно. Меж столов снуют кабацкие ярыжки: унимают задиристых питухов, выкидывают вконец опьяневших на улицу, подносят от стойки сулеи, яндовы и кувшины. Сами наподгуле, дерзкие.

Иванка с Васютой протолкались к стойке.

– Налей, – хмуро бросил целовальнику Болотников.

– Сколь вам, молодцы? Чару, две? – шустро вопросил кабатчик. Был неказист ростом, но глаза хитрые, пронырливые.

– Ставь яндову. И закуски поболе.

– Добро, молодцы… Ярыжки! Усади парней.

Мест за столами не было, но ярыжки скинули с лавки двух бражников, отволокли их в угол.

– Садись, ребятушки!

Метнулись к стойке, принесли вина, чарки, снеди. Мужики за столом оживились: