— Почему бы нет? Я тоже кое-что писал на себя… Уберите сиониста.

— И «внутреннего эмигранта», — добавил Качинский.

— Гоеше копф! — вскричал Харт. — А из-за чего его тогда не примут? Из-за подонка?

— Добавьте: «сволочь», «развратник», «ничтожество» наконец! — предложил Глечик.

— Послушайте, господа офицеры, — произнес Харт, — мы что пишем — коллективную рекомендацию, общественное ходатайство?

— Старик прав, — Персидский постучал по столу «Мальборо», — рекомендую добавить «шпионаж».

— Какой? — обалдел Харт.

— Я знаю… Какое это имеет значение — японский, иранский. Можно его сделать сразу двойным агентом… Или вам известны случаи, когда за шпионаж принимают в партию?

— Почему вы хотите расстрелять собрата? — спросил Харт. — И вообще, вы живете устаревшими понятиями. Сегодня шпионаж не в моде.

— А что сегодня в моде? — спросил Фарбрендер.

— Гомосексуализм, — с отвращением вставил Пузынин.

— Замечательно, — воскликнул Харт, — гомосексуализм значительно лучше скрытого сионизма, не говоря уже о шпионаже — за него не сажают, не расстреливают, не принимают в партию… Виль, вы не против того, чтобы стать гомосексуалистом?

— Что вы его спрашиваете, — воскликнул Глечик, — ради партии он станет импотентом.

Скоро Виля вызвали в верхи.

— Товарищ Медведь, — сказал ему секретарь, — тут на вас поступила анонимка.

Виль сделал печальное лицо.

— Так не берете? — спросил он.

— Наоборот! Мы боремся с анонимщиками — и достойным отпором им будет принятие вас в наши славные ряды! И потом — с чего это они вдруг решили, что мы не принимаем пидеров?

Секретарь обнял Виля — и было непонятно — являлось ли это партийным объятием или…

— Вы свободны сегодня вечером? А то мы могли бы провести закрытое заседание…

Виль отшатнулся.

— Зря вы так…, — мягко сказал секретарь и добавил, — вот если бы они написали, скажем…

— Что, что? — поинтересовался Виль, — что они должны были написать, эти сволочи?

— Н-ну, скажем… — секретарь задумался.

— Скрытый сионист? — подсказал Виль.

— Пожалуй… Это было бы неплохо…

— А разве за это не сажают? — уточнил Виль.

— Вы живете старыми понятиями, — тонко улыбнулся секретарь…

— Я говорил, — кричал Харт, — надо слушать старого мудрого Харта, педерасты проклятые! Пишите: «Эта стерва-законспирированный сионист…» Да не вы, ваш почерк уже знаком…

Харт спас Виля. Но вакантное место оставалось открытым. Партия продолжала поиск и напала наконец на след Пельмана. Ему дружески предложили состряпать анонимку: «Этот отброс является…»

— Я анонимок не пишу! — гордо заявил Пельман и вступил в партию…

На этом опыт Виля по созданию произведений о самом себе обрывается…

А дни текли, время защиты неотвратимо приближалось — он решил обратиться к монографиям, посвященным его творчеству. Раньше он их всячески избегал, не читал даже критических статей о себе. И вот сейчас Виль несколько неожиданно для себя обнаружил, что о нем написано семь докторских диссертаций — а он должен был защищать по себе какой-то несчастный диплом!

Перед ним высилось две приличных стопки. Виль просмотрел одну работу, потом другую… То, что он узнал о себе, привело его в ужас. Оказалось, что он является прямым продолжателем великого финского писателя Тойменена, которого Виль не только не читал, но о котором и не слышал — а его корни уходили прямо в этого сына Суоми. На его творчество оказали решающее влияние еще три выдающихся писателя, один из которых в младенческие годы был вывезен работорговцами из родной Африки в Америку. Их фамилии Виль так и не смог прочитать.

Выяснилось, что в его творчестве было три периода — голубой, пищевой и мавританский. С двумя последними все было относительно ясно, и он углубился в одну из монографий, чтобы узнать подробнее о первом этапе своей литературной деятельности. К нему, как оказалось, относилась его сожженная сказка, несколько рассказов отца и почему-то афоризм Качинского «Сколько промахов — и все в цель». Причем явное влияние великого финна особенно ощущалось в рассказах отца. Получалось, что и отец уходил корнями в Суоми…