— «Боже, — подумал Виль, — это похуже постановления партии от 1946 года. То Зощенко еще пережил…»

Виль смотрел на фрекен, и ему казалось, что она страшнее товарища Жданова.

— Итак, — произнесла она, — великий русский сатирик Зощенко. Назым, повторите.

Она уже приготовилась к саркастическому смеху — в фамилии было «Щ».

— Зосенко, — сказал Виль.

Раздался саркастический смех, он был долог, он переходил в сардонический.

— Это громадное имя, Папандреу, — сказала она, — попрошу к следующему разу произносить правильно его фамилию.

Виль вспомнил сладкий сон.

— Возле кузницы тропа…, — сладострастно произнес он.

— Что? — не поняла фрекен.

— Девки выебли попа, — объяснил Виль.

— Ничего не понимаю, — она разводила руками, — говорите четче. И по-русски.

— Не ходи, мохната блядь, — очень четко произнес он, — не то выебу опять!

— Ух-Ух! — подхватила группа.

— Ах-Ах! — закончила фрекен, — ей ничего не оставалось. — Хороший пример, Папандреу, но не из Зощенко. И с частушками мы уже закончили. Итак — Михаил Михайлович Зощенко. Громада, как его называл Горький, Зощенко всю жизнь занимался антономической подменой, комическим окказионализмом и семантической редупликацией.

У Виля задергалось ухо — каждый раз он узнавал от фрекен что-нибудь новое.

— Всю свою нелегкую жизнь этот Титан, как его называл Пастернак, самоотверженно посвятил малопропической подмене, подмене по ассоциативной смежности и кантоминации устойчивых сочетаний…

Фрекен продолжала совершать открытия…

С детства Виль был влюблен в Зощенко. Он читал своим приятелям его рассказы наизусть, не перевирая ни слова. Они ржали, их выгоняли с уроков, и Виль продолжал рассказывать во Владимирском садике, под колокольней Кваренги… Когда забрали отца — под его подушкой нашли сборник рассказов Михал Михалыча.

— Я пережил тюрьму, — говорил папа, — благодаря его смеху и его печали. Его смех, Виль, спас не один миллион, я тебе уверяю.

Виль знал это и помнил, как этот смех задушили. Красной волосатой партийной рукой.

Михаила Михайловича выгнали отовсюду, перестали печатать, отключили электричество, газ. К нему боялись прикасаться, обходили все те, кто когда-то умирал со смеху.

В то страшное время Виль встретил его на Невском, в сером пальто, с серым батоном. Он хотел поздороваться с ним, но Зощенко отвернулся.

Виль подбежал к нему.

— Почему, Михаил Михайлович?

Зощенко мягко улыбнулся:

— Помогаю не здороваться…

— Глыба, как его называл Мандельштам, — продолжала фрекен, — семантические парадигмы которого…

Виль встал и вышел.

— … сделали из него мастера окказионализма, — неслось вслед.

В ближайшем кафе, полном, как всегда, старух, он заказал литр водки.

Старухи открыли рот.

— Prosit, мэдэм! — он опрокинул бокал.

За окном шел весенний дождь, теплый и прозрачный, как тополь в ноябре. Виль думал о Зощенко, о смехе, о себе, о вселенском абсурде, смотрел на дождь и понял, что теряет единственное, что осталось — юмор.

— Гарсон! — позвал он.

Подбежал очень чистый официант, очень предусмотрительный.

— Шнапс?

— Гарсон, — сказал Виль, — вам не кажется, что лучше потерять голову, чем юмор?

— Мсье, — философски заметил гарсон, — лучше найти, чем потерять…

Когда Виль вернулся, фрекен Бок уже перешла от теории к практическим занятиям.

— А вот вам пример симантической дупликации, — она взяла свой конспект: «А баба эта — совсем глупая дура!» В чем комизм, юмор? Думайте, думайте, обратитесь к интеллекту, к эмоциональной сфере.

Все обращались, но ответа не находили.

— Я вас предупреждала, — голос фрекен был сладок, — языковой юмор спрятан, глубинен, скрыт. Объясняю: дура — это уже глупая, а глупая — это уже дура. Поэтому «Глупая дура» быть не может.

«Может, может», — подумал Виль.

— Поэтому это и смешно!

— Скорее грустно, — промолвил Виль.

— Для тех, у кого нет чувства юмора, — терпеливо пояснила фрекен. — А теперь сами приведите пример семантической редупликации.