Он поднял голову. Перед ним стояла красивая женщина с копной светлых, сияющих в свете лампы кудрей. Что, если бы это был их ребенок — его и Грейс? Какие чувства испытывал бы он тогда? Столько вопросов, что впору бежать от них на край света, мрачно подумал Нил.

— Наверное, нужно положить Джуниора в постель.

— Да, — тихо произнесла Грейс. — А потом ты расскажешь мне, что происходит.

Может, расскажу, подумал Нил, неся малыша в спальню. А может, нет. Сейчас ему стало странно, что он задумался об общем с Грейс ребенке. Это означало бы принятие определенных обязательств. А также — наличие любви. Но он не любит Грейс. А она? Любит его?

Уложив сонного Джуниора, Нил хмуро уставился в стену. Ему живо припомнилось, как они занимались сегодня любовью, какой нежностью были пронизаны ласки Грейс. Что это, если не любовь?

Однако Нил не хотел, чтобы она любила его. Просто не знал, что ему делать с этой любовью, вот и все. Пора возвращаться в Лондон.

На кухне Грейс заваривала чай.

— Ты рассказал мне все, что узнал о своих родителях, — с подчеркнутым спокойствием заметила она, — но ни словом не обмолвился о своих чувствах по этому поводу.

— Я еще сам в них не разобрался.

— Но какие-то эмоции ты испытываешь!

— Не дави на меня, Грейс, — сдержанно произнес Нил.

— Как же мне тогда понять, что происходит в твоей душе?

— А зачем тебе это?

Она опустила взгляд.

— Мы вместе провели минувшую ночь. Потом полдня занимались любовью. Неужели это ничего не значит для тебя?

— Разумеется, значит! Но при чем тут мои родители?

— Что это означает для тебя, Нил?

Он посмотрел в ее глаза и понял, что она боится ответа. И подозрение о ее любви почти переросло в уверенность.

— Все-таки не дави на меня, ладно?

Грейс с видимым усилием проглотила то, что вертелось на ее языке.

— Хорошо. Я сама не люблю, когда меня подталкивают к чему-то... особенно, когда речь идет о живописи.

Нил не ожидал подобного понимания.

— Ты замечательная женщина, — хрипло вырвалось у него.

Неожиданно глаза Грейс наполнились слезами.

— Я зашедший в тупик художник.

Их разговор оказался прерван вернувшимися родителями Джуниора.

После того как Берни и Триша забрали малыша и на автомобиле отправились в гостиницу, Нил порывисто подхватил Грейс на руки, быстро унес в спальню и там овладел ею молча, почти без ласк, с оттенком отчаяния.

Когда все кончилось, он сказал:

— Я возвращаюсь в Лондон. Завтра у меня насыщенный день, несколько деловых встреч... Но перед следующим уикендом я тебе позвоню.

В сумерках его глаза казались черными. Глядя в них, Грейс подумала о том, что впервые за все время не испытала удовлетворения. И не только в физическом смысле — ее сердце осталось пустым и холодным. И еще она испугалась. Изо всех сил стараясь не показать страха, который был настолько же силен, насколько и иррационален, Грейс сдержанно произнесла:

— Я могу как-то повлиять на твое решение?

— Нет. Я делаю все, что могу, — именно это я и пытаюсь тебе сказать, — с нотками раздражения ответил Нил.

Потом она стояла у окна, глядя вслед удаляющимся, мигающим в сумерках задним габаритным огням «мерседеса». Грейс до сих пор окружали впитавшиеся в ее собственную кожу запахи Нила, словно наяву она ощущала его прикосновения, слышала насыщенный страстью хрипловатый голос...

Она вымыла посуду, смела крошки со стола, а потом еще долго слонялась по дому, как неприкаянная. Было уже сильно заполночь, когда она наконец легла в постель.

Проснулась Грейс с первыми лучами солнца. Жуя банан, направилась в студию и встала перед стоящим на мольберте натянутым на рамку пустым холстом. Она долго рассматривала рабочее пространство, прежде чем взять первый тюбик и выдавить краску на палитру.

Зато потом Грейс работала весь день напролет. Если бы ее спросили, она не смогла бы дать определение чувствам и идеям, которые изображала. Лишь когда начали сгущаться сумерки, она сделала несколько завершающих мазков и отступила на пару шагов назад.

Картина была завершена. Пожалуй, это самое значительное мое произведение, подумала Грейс.

Действительно, полотно отличалось от прежних ее работ. Абстракция, но с узнаваемыми элементами, буйством красок и общим радостным настроением. В этой картине не было даже намека на прежние мрачные мотивы, долгие месяцы преследовавшие Грейс будто наваждение.

Она вымыла кисти, проверила, на всех ли тюбиках с краской завинчены крышечки, затем удалилась в спальню и без сил упала на кровать. Через минуту ее сморил глубокий, без сновидений, сон.