— Это вам и вашему будущему сыну, — сказала она.

Мы переглянулись. Буквально по дороге в этот собор, мы говорили о ребенке. Было впечатление, что настоятельница читала наши мысли. Это было удивительно — и прием, и подарки, и предсказание о сыне. Полные положительных эмоций, мы возвращались в город.

Это был такой ранний период моей эволюции, когда я, как и большинство формально-верующих, считал, что Бог — это купола и кресты. Я был уверен, что для веры в Бога достаточно изредка появляться в церкви и опускать в деревянный ящичек какую-нибудь бумажку. Если бы мне сказали, что Бог — это не только иконы и храмы, но главным образом — цветы и деревья, я посмеялся бы. А если бы кто-нибудь сказал мне ещё более глубокую истину: «очнись, ты спишь, а мир — это иллюзия, которую ты и создаешь каждую секунду», я посчитал бы этого человека ненормальным. Со временем мне открылось, что на самом деле ненормально — это грезить, отождествляя себя с религией, паспортом, кредиткой и устоявшимся бытом. Со временем…

Гармония в наших отношения закончилась быстрее, чем святая вода в канистрах. Стоило вернуться в Питер, как ссоры на ровном месте возобновились. Из мелких упреков они перерастали в крупные стихии гнева. Ольга продолжала методично изматывать у меня всю душу. Ситуация с Маргаритой припоминалась чуть ли не ежеминутно и стала железным оправданием всех Ольгиных ухажеров. Создавалось впечатление, что это делалось целенаправленно, чтобы довести меня до крайней точки.

Операция «месть за Маргариту» происходила в виде уходов из дома, зачастую с ночевкой. «Лучше бы Виталик не возвращал Ольгу, — думал я. — Стало только хуже». Каждая новая ссора усиливала депрессию, которая стала обычным состоянием. Вся моя жизнь была адом с самого детства, и Ольга этот ад только усугубляла. Я угасал.

Мне не хотелось больше продолжать этот путь — я не видел в нём никакого смысла. Все чаще меня стали посещать мысли о самоубийстве. Когда Ольга в очередной раз хлопнула дверью и ушла в неизвестном направлении, я не мог этого больше выносить. Внутри меня все разрывалось на части. «Не хочу так жить, — подумал я. — Уйду из жизни, как уходят рок-звезды — сделаю себе золотой укол».

Это было мое очередное безумие, но когда безумие становится нормой, безумные поступки начинают казаться вполне нормальными. Для золотого укола был нужен героин. Я не был знаком с этим наркотиком, но из фильмов и из общения с «опытными людьми» знал, что новичку для передозировки надо меньше одного грамма. «Возьму грамм, — подумал я. — Нет, лучше два». Немного поразмыслив, я подумал, что раз уже решился на такое дело, надо действовать наверняка.

Я взял четыре грамма героина и поехал в гостиницу «Хуторок», где не так давно мы отмечали торжество нашей предательской страсти. «Тут вся эта история началась, тут она и закончится», — подумал я, располагаясь в арендованном до утра номере.

Дальше всё было как в фильме «Криминальное чтиво» — шприц, игла и раствор золотистого цвета, в который я замешал все четыре грамма. Мне вспомнилась картинка из далекого детства, когда девочка Оля с черными глазами вколола мне в вену маковый отвар в дачном доме. Ситуация повторялась, но в эту минуту мне не хотелось думать о схожести их имен и глаз. Я мыслил слишком однобоко, не пытаясь вникнуть в суть вещей и увидеть мир за рамками привычной плоскости.

Перед тем, как вколоть себе раствор, я позвонил Ольге. Она взяла трубку. На фоне её непринужденного «Алло» была слышна музыка, голоса и веселый смех. Она отдыхала в кафе. У меня была надежда, что мой звонок может что-нибудь изменить. Я надеялся на чудо.

— Я позвонил сказать, что ухожу из этой жизни, — сказал я.

Секунда молчания, а потом из трубки посыпалась брань:

— Ой, да уходи! — воскликнула она. — У тебя не получится меня шантажировать.

В каждой нотке её голоса я слышал равнодушие, граничащее с ненавистью. Теперь я не сомневался, что ей абсолютно наплевать на меня.

— Я тебя не шантажирую, — сказал я. — Просто моя жизнь потеряла всякий смысл.

Я пытался найти хоть какие-то слова, чтобы донести до неё, что в эту секунду моя жизнь находится в её руках. Одно её слово могло всё изменить.

— Ты всё сказал? — резко спросила она.

«Зачем я обманываю себя, — подумал я. — Ничего не изменится».

— Да, — ответил я. — Прощай!

Я отключил телефон. Надежды больше не оставалось. Чуда не произошло — звонок был напрасным. Очень плавно я начал вводить раствор себе в вену. Деление за делением золотистая жидкость убывала из шприца. Свет погас.

Я открыл глаза и почувствовал, что мое тело не может пошевелиться. Не работала ни одна конечность, тело было словно парализовано. «Я умер», — промелькнула у меня отчаянная мысль. Я лежал в той же позе, в которой уснул. Из вены торчал шприц, в нем оставалась примерно одна четверть содержимого — в вену вошло три грамма.

Я осознавал, что в номер в любую секунду может войти горничная. Перед глазами промелькнула пугающая картина, как она, увидев меня, сначала испугается, потом подойдет и потрогает пульс, а потом с криком «Срочно вызывайте скорую» выбежит вон. Я представил, как меня выносят из номера на носилках люди в белых халатах, а я пытаюсь сказать им «Подождите, я живой», но не могу даже пошевелить застывшими губами. Мне стало страшно, что я буду видеть, как меня кладут в гроб и заколачивают крышку. Если бы я был терминатором, то сейчас было бы самое время воспользоваться альтернативным источником энергии. Я напрягся изо всех сил и, наконец, смог пошевелиться.